В левом ухе снова завыло. Тонко, противно, как будто кто-то мокрой тряпкой ведёт по треснувшему стеклу. Врачи называют это тиннитусом, а я называю это «сиреной». Она включается всегда, когда я слишком долго слушаю чужое враньё или когда организм понимает, что я его снова кинул под откос.
В диспетчерской пахло озоном, палёной пылью от старых батарей и кислым кофе, который я забыл допить часа три назад. На мониторах мигали точки — машины. Мои ребята тянули из кюветов, из сугробов, из чужих дворов чужие проблемы. Люди звонят нам только тогда, когда у них всё идет к чертям. Когда они пьяные, злые, когда у них сдохла машина на трассе в минус двадцать, когда им некуда деться. Я сижу за бронестеклом, принимаю вызов и отправляю к ним железного зверя с лебёдкой на восемь тонн. Вытащили, отогнали, забыли.
Серый позвонил в 3:14 ночи. Я даже не смотрел на определитель номера, просто ткнул пальцем в зелёную кнопку гарнитуры.
— Витёк, братан, выручай, — голос у него был тяжёлый, с хрипотцой, на фоне звенели стаканы и кто-то гоготал. — Я тут на Кольцевой в отбойник улетел. Бампер в хлам, колесо на соплях. Ментов не надо, слышь? Пришли своих, а? Я тебе потом, как в прошлый раз.
Я закрыл глаза. В ушах пискнул комар.
— Адрес скидывай, Серый. Сейчас парня направлю.
— Витёк, ты святой. Я тебе обязан.
Он мне обязан. Уже лет пять. Серый — это не клиент. Серый — это мой кореш ещё с девяностых, когда мы оба были молодые, злые и думали, что мир прогнётся. Мир не прогнулся, а мы просто научились делать вид, что всё по плану. Только у Серого планы всегда заканчивались одинаково: бабы, водка, долги и разбитое корыто, из которого его нужно было вытаскивать. Я вытаскивал. Я давал в долг, зная, что не вернёт. Я слушал его пьяные сопли на кухне до четырёх утра, пока у меня от усталости не начинала дрожать левая рука. Я был для него чем-то вроде моего эвакуатора. Надёжным, тяжёлым, всегда готовым к выезду.
Помню, два года назад, в ноябре. Грязь такая, что сапоги засасывает по колено. Он на своей «Ауди» улетел в канаву под дачами. Сидел в салоне, бледный, трясся, то ли от холода, то ли от страха, что жена узнает. Я тогда сам крюк цеплял. Металл ледяной, пальцы не гнутся, трос натянулся, как струна, завыл лебёдкой. Вытащили. Он тогда обнял меня — от него несло дешёвым коньяком и страхом — и сказал: "Витёк, ты единственный, кто не кинет. Братан, я за тебя в огонь".
Я верил. Потому что когда ты всю жизнь работаешь с мёртвым железом, ты начинаешь цепляться за живых людей, даже если они ржавые насквозь.
Вторник. Мой выходной. Я проснулся не от будильника, а от того, что кто-то вбил мне в поясницу раскалённый гвоздь.
Я попытался перевернуться на бок и заорал. Звук вырвался сам, какой-то животный, хриплый. Прострел. Не просто «потянул мышцу», а тот самый, когда нерв зажимает так, что перед глазами вспыхивают белые искры, а к горлу подкатывает тошнота. Я скатился с кровати на пол. Линолеум был ледяным, он мгновенно прожег спину через футболку.
В квартире стояла та самая ватная тишина, которая бывает только днём в будни, когда весь мир на работе, а ты лежишь пластом и не можешь даже дотянуться до тумбочки. В левом ухе взвыла сирена. Тиннитус. Он всегда приходит на пик боли, как шакал на запах крови.
Мне нужно было добраться до кухни. Там, на холодильнике, лежали сильные обезболивающие и телефон. Я полз. Это было смешно и страшно — сорокасемилетний мужик, который голыми руками цепляет мёртвый металл, ползёт по собственному коридору, цепляясь за косяки и оставляя на обоях потные следы.
Дополз. Сшиб стул, чтобы дотянуться до телефона. Экран вспыхнул, ударив по глазам. Пальцы дрожали так, что я дважды промахнулся, прежде чем нашёл имя «Серый».
Гудки тянулись долго. В ушах звенело, спину сводило судорогой, от которой темнело в глазах.
— Алё, — голос Серого был сонный, но не такой, как у человека, который спит. Скорее, как у того, кто только что вышел из запоя и злится на весь мир.
— Серый... — я сглотнул. Во рту было сухо, как в пыли. — Серый, мне хана. Спина. Я не могу встать. Ключ под ковриком... Приезжай, а? Открой дверь, дай таблетку из коробки на холодильнике. И скорую, может, вызовешь.
В трубке повисла тишина. Не та тишина, когда человек пугается и собирается бежать. А та, липкая, раздражённая, когда ты отрываешь кого-то от чего-то важного.
— Вить, ты чё, серьёзно? — в голосе прорезалось недовольство. — Слушай, я вчера только уснул. У меня голова трещит. Ленка вернулась, разборки тут... Ты чё, сам скорую вызвать не можешь?
— Серый, я телефон из рук выпускаю, — прохрипел я, чувствуя, как по виску течёт холодный пот. — Я на полу лежу.
— Да ладно тебе драму гнать, — фыркнул он. На фоне хлопнула дверь, кто-то пробормотал что-то неразборчивое. — Выпей анальгин, полежи. Мазью какой помажь. Я завтра вечером заеду, пива возьмём. Давай, не помирай там.
Короткие гудки. Они звучали ровно, ритмично, перекрывая вой в моём ухе.
Я лежал на животе, прижавшись щекой к пыльному линолеуму. Под холодильником виднелся засохший кусок хлеба и серый катышек пыли. Я смотрел на этот катышек и ждал, что сейчас внутри меня что-то лопнет. Злость, обида, ярость. Но внутри было пусто. Только холод. Тот самый, ноябрьский, от ледяного бампера его «Ауди».
В животе резко похолодело, будто я глотнул ледяной грязи. Я вдруг понял одну простую вещь, и от этого знания стало тошнее, чем от боли в спине. У меня нет лебёдки. Я для него не человек, которому больно. Я — функция. Я — техпомощь на дороге. Когда у него горит индикатор «ошибка системы», он жмёт кнопку, и я приезжаю. А когда сломался я... ну, кто вызывает эвакуатор для эвакуатора? Это абсурд. Это трата времени.
Я не был ему другом. Я был просто удобным инструментом, который почему-то перестал работать и начал издавать неприятные звуки.
Я закрыл глаза. Боль в спине никуда не делась, она всё так же рвала нервы на куски, но она стала какой-то чужой, далёкой. Словно это болело не у меня, а у того парня, который два года назад мёрз в грязи и верил в братство. Тот парень остался в канаве, а я просто уехал.
Не знаю, сколько я так пролежал. Может, час, может, два. Потом я, упираясь локтями и скуля от каждой микросекунды движения, всё-таки подтянулся к тумбочке. Сухой рукой вытряхнул из блистера две капсулы. Проглотил всухую.
На следующий вечер я сидел за бронестеклом. В диспетчерской пахло озоном и палёной пылью. Тиннитус стих, осталась только глухая вата в голове.
На пульте замигала третья линия. Кто-то застрял на МКАДе, пробка, дождь, человек на том конце провода срывался на крик и мат, потому что у него в машине плакал ребенок, а он ничего не мог с этим поделать.
Я надел гарнитуру. Поправил микрофон так, чтобы он не давил на скулу.
— Служба эвакуации, слушаю, — сказал я в эфир. Голос был ровный, спокойный. Голос железа. — Где застряли? Включайте аварийку. Сейчас к вам подъеду. Вытащим.