Эта история вообще не про войну. Хотя без войны её бы не было. Она про человека, который сначала прошёл детскую колонию, потом взрослую зону, потом Бахмут, марш на Москву, Белоруссию, Курскую область ранение, а теперь сидит за партой и готовится сдавать ЕГЭ вместе с обычными школьниками.
Виктор Шабельский, позывной Диор, родом из Камышина, живёт в Волгограде. Широкоплечий, бородатый, с той особой лёгкостью в движениях, которая бывает у людей, много раз выходивших, откуда не все возвращаются.
Мы познакомились с ним в Мартыновских лесах, во время работы в Курской области. Зрители WarGonzo могли запомнить его по фильму «Вольные невольные» - про группу Пресса, вчерашних вагнеровцев, прибившихся после марша на Москву к спецназу «Ахмат».
Тогда он был в панаме, в очках с красными стёклами, на фронтовом драйве и с абсолютно спокойной готовностью делать всё, что требуется. Представился коротко и с ухмылкой: «Шериф Мартыновки».
Сейчас этот «шериф» готовится к ЕГЭ: история, русский, математика. Говорит, школьники слегка обалдели, когда на пробник пришёл здоровый бородатый мужик. Он сам рассказывает об этом спокойно, без позы. Ему это правда нужно. Не для картинки. Для дела. Потому что дело у него сейчас другое: трудные подростки.
Человек без детства
Отец от него отказался. Матери он был не нужен. Воспитывали дед с бабушкой. Рос, как говорят на Донбассе «шумоголовым», без тормозов, без правильной опоры, с улицей в голове. Таких пацанов в России знают все. Особенно хорошо их знают в маленьких городах. Там биография часто складывается быстро: неблагополучная семья, тёмная компания, мелкие кражи и драки, чувство, что ты никому особенно не нужен, а значит и терять нечего. Детская колония, а дальше – по карьерной лестнице. У Шабельского было именно так.
До освобождения оставалось четыре месяца, когда появилась возможность уйти на войну. Он ушёл. Для очень многих таких, как он, война оказалась единственным социальным лифтом, реальной возможностью вернуться в общество. На работу тебя не берут, в нормальную жизнь не пускают, в анкетах ты уже навсегда испорчен. А на войну – пожалуйста.
Дальше всё покатилось: два контракта в ЧВК «Вагнер», Бахмут от «а» до «я», марш на Москву. Затем – Белоруссия и Курская область, работа под Прессом. Потом – ранение. У него Орден Мужества, три медали «За отвагу», и ещё россыпь наград. То есть всё, что в российской мужской мифологии считается железным доказательством состоятельности у него есть. И даже с избытком. Он вернулся домой, и выяснилось, что дома всё по-старому.
Когда ты Родине нужен только в одном качестве
Государству и обществу очень удобно использовать таких людей в экстремальной ситуации, но очень неудобно признавать их своими в мирной жизни. Пока ты на штурме – ты свой. Пока у тебя автомат, ранение и боевые задачи – всё понятно. Но когда ты приходишь устраиваться на обычную работу, внезапно всплывает, что ты судимый. И значит, не подходишь. Не вписываешься. Не нужен.
Вот из этой точки у многих начинается русская классика: злость, срыв, бутылка, драка и новый срок. Как результат – окончательная деградация. У Диора сработало по-другому. То ли война его перешила, то ли тюрьма научила не ныть, то ли просто в голове всё сошлось в одну прямую мысль: «Если меня не хотят видеть в обычной системе, значит, я пойду туда, где мой опыт вообще нельзя подделать».
Так он и пришёл к теме трудных подростков. Для Волгограда и области это оказалось не абстрактной социальной темой, а актуальным и повседневным вопросом. В этих пацанах он увидел самого себя – без родителей, с улицей, с судимостью, с ощущением что будущего нет. А это уже не про воспитание в красивых формулировках. Это про шанс не сломаться в 14 лет.
Почему разговор о подростках здесь вообще не про патетику
Обычный разговор про подростков из группы риска быстро скатывается в мёртвую чиновничью речь: профилактика, социализация, межведомственное взаимодействие и много ещё всего… Всё это, может быть, правильно, но если так говорить с пацаном, которого уже использовали старшие, били дома, втягивали в кражи или закладки, он просто отвернётся.
Система любит правильные слова, а подростки с улицы любят проверять кто перед ними. И если перед ними очередной взрослый, который пришёл «провести мероприятие», они это считывают быстрее, чем тот успеет открыть рот. Диор для этих детей – другой случай.
Он не изображает наставника, не играет в святого, не прикидывается человеком, который всё понял с детства и всегда жил правильно. Говорит как есть. Да, сидел, да, зона, война я видел как всё это устроено. И вот это «да» для пацанов важнее любой лекции. Потому что перед ними не дядька с методичкой. Перед ними человек, который сам уже прожил ту траекторию, на которую они только выходят. Он в этих подростках видит не контингент. Он видит самого себя, пацана без родителей, без нормальной опоры, с улицей вместо правил и с очень быстрым маршрутом вниз.
А когда человек узнаёт в чужой беде собственную старую жизнь, разговор становится честным. И детям это слышно лучше, чем любая воспитательная программа.
Он говорит с ними предельно прямо. Про то, как старшие используют младших. Про то, как за триста рублей подростка могут отправить вынести бутылку виски из магазина, а потом именно он и будет крайним. Про закладки, воровство, мелкие поручения, которые кажутся игрой, а на деле уже втягивают в систему. Про то, что вся дворовая братва, весь «район» и вся якобы родня очень быстро исчезают, как только начинаются реальные последствия. Диор не пугает их страшилками. Он просто убирает романтизацию. И это, возможно, важнее всего. Потому что главная ложь улицы в том, что она подаёт себя как свободу.
Дверь, через которую он когда-то заходил с другой стороны
Один из самых сильных эпизодов в этой истории поездка Диора в воспитательную колонию в Камышине. Это место, где он сам когда-то сидел. Те же стены. Та же система. Те же коридоры, где ты не человек, а осуждённый.
И вот он заходит туда снова, но уже не этапом, а в наградах, героем войны. Он приходит туда с правом говорить. С биографией, которую здесь невозможно подделать. Сотрудники его узнают. Кто-то помнит его ещё по малолетке. Кто-то пересекался позже. И в этом есть почти физическое напряжение: человек возвращается туда, где когда-то был никем, а теперь приходит не просить, а отдавать.
Внутри сидят ребята от 14 до 18 лет. Статьи в основном по наркотикам, но по факту там весь типовой набор подростковой уголовщины: кражи, перевозки, закладки, вся та низовая грязная работа, которую взрослые всё чаще скидывают на несовершеннолетних.
Такие дети редко верят в чужой успех, но они очень хорошо верят в чужой провал. И если человек смог встать после такой биографии как у Диора – это для них аргумент.
Без красивой морали: жить нормально - это тоже кайф
Он не выходит к ним с речью о том, что Родина-Мать зовёт. Не рисует из себя икону перевоспитания и не обещает, что если они сейчас всё поймут, дальше жизнь станет ровной и понятной.
Рассказывает о себе. О том, что у него есть дочь. Что он сам сидел ровно в такой же системе. Что потом был на войне. Что про него сняли фильм. Что он не сломался, хотя мог.
А потом говорит почти по-дворовому. Нормально жить – это вообще-то кайф. Когда у тебя есть семья. Когда ты никому ничего не должен, кроме своих. Когда тебе не надо бегать, прятаться, оглядываться, врать, крутиться. Когда ты не зависишь от старших, которые сегодня тебя хлопают по плечу, а завтра забудут, как тебя зовут. Не надо романтизировать АУЕ*. Не надо верить в сказки про лёгкие деньги. Не надо думать, что преступление это короткая дорожка к красивой жизни. В России эта дорожка чаще всего ведёт либо в тюрьму, либо в могилу, либо в поломанную, бесконечно унизительную серую жизнь. И, пожалуй, только человек с его биографией имеет право произносить такие вещи без фальши.
И, кажется, именно здесь начинается воспитательная работа. Не с лозунгов. А с того, что кто-то один говорит: «Я был там. Я знаю, как из этого выбраться. И я не дам вам остаться там одним.»
Почему у этой идеи есть шанс и почему она может умереть сразу
Сейчас в разговорах вокруг этой темы всё чаще всплывает один и тот же вопрос: кто вообще может стать носителем такого проекта?
Потому что один человек, даже очень сильный, не вытянет историю системно. Нужна организация. Нужны ресурсы. Нужны помещения, транспорт, административная поддержка, прямое содействие ПДН, МВД, ФСИН, фондов, региональных структур.
Логично, что в таких разговорах появляется ветеранская среда в том числе крупные организации вроде «Боевого братства». У них есть вес, есть сеть, есть люди. Но часто нет тех, кто действительно готов не заседать, а работать в поле.
И вот здесь лежит развилка. Если всё собрать правильно, может получиться живая, жёсткая, полезная система. Если отдать это людям для картинки - всё умрёт в момент. Потому что такие проекты особенно быстро превращаются в мертвечину. Появляются, красивые отчёты, правильные фотографии, дежурные патриотические слова, ряженые ветераны, формальные смены без внутренней работы.
И подростки мгновенно понимают, что их снова привели на показ. Это, пожалуй, главный риск всей истории. Испоганить её показухой легче, чем кажется.
Что можно сделать уже сейчас
Если смотреть на всё это не как на сюжет, а как на рабочую задачу, шаги довольно понятны. Не пытаться строить проект в одиночку, собирать связку из ветеранских, региональных и профильных структур, искать не самых правильных, а самых живых и авторитетных людей, делать ставку на выездные форматы, где подросток меняет среду, подключать ПДН и тех, кто реально видит группу риска, говорить жёстко, но честно, не превращать всё в парадную показуху.
И, возможно, главное, запускать такие вещи быстро. Пока у людей, способных этим заниматься, есть энергия. Пока есть доверие. Пока личный опыт не ушёл в усталость. Пока желание делать дело не превратилось в очередную папку согласований. Потому что подростковая беда не стоит на месте. Она работает каждый день. Улица не уходит в отпуск. Старшие не перестают вербовать младших. Разрушенные семьи не чинятся сами собой. Значит, и отвечать на это надо не когда-нибудь потом.
Эта история не про то, что теперь всё будет хорошо. Не про чудесное преображение. И не про одного героя, который придёт и всех спасёт. Она про то, что в стране всегда есть некоторое количество людей с трудной, ломаной, неудобной биографией и именно эти люди иногда оказываются лучше других приспособлены к самой честной работе. Той, где нельзя врать. Где тебя проверяют мгновенно. Где разговор начинается только тогда, когда собеседник понимает: ты имеешь право говорить.
У Диора это право есть.
Потому что он был там, куда подростки только собираются свернуть. Потому что знает цену и тюрьме, и войне, и позднему возвращению домой. Потому что сам однажды оказался человеком, которого проще списать, чем встроить обратно.
Я знаю, как туда попадают. Я знаю, как оттуда выходят. И я не хочу, чтобы вы проходили этот путь в одиночку.
Владислав Зиздок, специально для @wargonzoya
*Запрещённая в РФ организация