После выхода на пенсию он записался на курсы рисования, чтобы убить время. Но преподаватель, женщина на пятнадцать лет моложе, заставила его увидеть мир так, как он не видел даже из кабины истребителя.
Карандаш дрожал в пальцах так, будто я держал не грифель, а рычаг катапульты. Мне было пятьдесят шесть лет, и я не рисовал ничего сложнее схемы захода на посадку.
А теперь сидел в светлой комнате на третьем этаже дома культуры, среди пенсионерок с фиолетовыми волосами, и пытался изобразить яблоко.
Обычное зелёное яблоко на белой тарелке.
Как я здесь оказался
Вопрос хороший. Жена бы ответила просто: «Потому что ты невыносим». И была бы права. После тридцати двух лет в авиации, после увольнения в запас я превратился в человека, который ходит по квартире кругами. Буквально. Наташа засекала: одиннадцать кругов за вечер, от кухни до балкона и обратно. Как в зоне ожидания над аэродромом, когда полосу не дают.
«Запишись куда-нибудь», — сказала она в январе.
«Куда?»
«Куда угодно. Хоть на макраме. Хоть на курсы кройки. Только перестань маршировать по коридору».
Я выбрал рисование. Почему именно его, объяснить не могу. Может, потому что в детстве любил срисовывать самолёты из энциклопедии. Может, потому что расписание подходило: вторник и четверг, с десяти до двенадцати. Может, просто ткнул пальцем в список кружков на стенде.
В первый день я пришёл за двадцать минут до начала. Привычка. В авиации опоздание на предполётные указания означало отстранение от полётов. Здесь, конечно, никто бы не отстранил. Но мозг помнил.
Комната пахла гуашью и старым деревом. Восемь мольбертов стояли полукругом. На подоконнике лежали кисти в стеклянных банках, тряпки, палитры с засохшей краской. Всё это выглядело как кабина после чужого экипажа: вроде знакомо, но чужое.
Я сел за мольберт в углу. Подальше от окна, спиной к стене. Тоже привычка. Лётчик всегда выбирает позицию, откуда видно всё.
Она вошла без пяти десять. Невысокая, тёмные волосы собраны в хвост, серый свитер, джинсы в краске. На вид лет сорок, может, чуть меньше. Потом я узнал, что ей сорок один. На пятнадцать лет моложе меня.
Марина Сергеевна. Так она представилась. А потом добавила: — «Но лучше просто Марина. Мы тут без формальностей».
Без формальностей. Я тридцать два года жил в мире, где обращение по имени-отчеству было минимумом вежливости, а к старшему по званию иначе и не обратишься. «Просто Марина» звучало как нарушение устава.
Она оглядела группу. Семь женщин и я. Валентина Петровна, шестьдесят восемь, бывший бухгалтер, рисовала третий год подряд. Людмила, пятьдесят два, пришла после развода. Зоя Ивановна, семьдесят четыре, ходила «для общения». Остальных я запомнил позже.
Марина положила яблоко на тарелку в центре круга.
«Нарисуйте то, что видите».
Всё. Никаких инструкций. Никакого предполётного задания с маршрутом, высотой, запасными аэродромами. Просто: нарисуйте то, что видите.
И я замер.
Потому что я видел яблоко. Зелёное. На белой тарелке. И мне казалось, что тут нечего рисовать. Круг и овал. Зелёное на белом. Что сложного?
Я нарисовал его за четыре минуты. Круг, хвостик, тень снизу для объёма. Положил карандаш. Готово.
Марина подошла, посмотрела на мой лист. Молча. Потом подняла глаза на меня.
«Вы быстро».
«Привычка», — сказал я. В авиации решения принимаются за секунды. Четыре минуты на яблоко казались мне роскошью.
Она кивнула. Не улыбнулась, не нахмурилась. Просто кивнула.
«А теперь посмотрите на яблоко ещё раз. Только не как на объект. Посмотрите на свет, который на нём лежит. Видите, слева он холодный, почти голубой? А справа, где настольная лампа, тёплый, жёлтый. Яблоко не зелёное. Оно одновременно голубое, жёлтое, коричневое и белое. Зелёного там процентов двадцать».
Я посмотрел на яблоко.
Оно было зелёное.
Но я посмотрел ещё раз. Прищурился, как щуришься, когда ищешь полосу в тумане. И увидел. Слева, действительно, лежал холодный отблеск от окна. Справа, от лампы, падал тёплый. На боку яблока была вмятина, и в ней тень была не серой, а какой-то фиолетовой.
«Видите?» — спросила Марина.
«Вижу», — сказал я. И это было враньё только наполовину.
Дома Наташа спросила, как прошло.
«Нормально. Рисовали яблоко».
«Покажешь?»
Я показал. Она посмотрела на мой круг с хвостиком, помолчала.
«Красиво».
Это было враньё на все сто процентов, и мы оба это знали. Но Наташа была женой лётчика тридцать лет. Она умела врать с любовью.
В четверг я пришёл снова. На этот раз за пятнадцать минут. Прогресс: минус пять минут тревожности.
Марина поставила на стол кувшин. Глиняный, старый, с трещиной на боку.
«Не рисуйте кувшин», — сказала она. — «Рисуйте пространство вокруг него. Пустоту, которая его окружает».
Я не понял. Совсем. Но я попробовал.
И знаешь что? Когда я начал штриховать воздух вокруг кувшина, сам кувшин вдруг проявился на бумаге. Белым пятном среди серого. Как негатив фотографии. Как самолёт, который видишь не по силуэту, а по тому, как он закрывает звёзды.
Я сидел и смотрел на этот лист, и у меня было странное чувство. Будто мне показали фокус. Простой, очевидный, но такой, от которого меняется что-то внутри.
«Хорошо», — сказала Марина, проходя мимо. Просто «хорошо». Без восклицательного знака, без восторга. Но мне хватило.
Через три недели я уже знал всех в группе. Валентина Петровна приносила домашнее печенье на перерыв. Людмила рассказывала про бывшего мужа, который ушёл к массажистке. Зоя Ивановна засыпала на каждом третьем занятии, и никто её не будил.
А я рисовал
Плохо. Криво. Неумело. Мои натюрморты выглядели так, будто предметы пережили аварийную посадку. Но я рисовал.
Марина не хвалила и не ругала. Она делала странную вещь: задавала вопросы.
«Какого цвета тень под столом?»
Я говорил: — «Серая».
Она качала головой: — «Посмотрите ещё раз».
Я смотрел. И находил в этой тени синеву, и охру, и даже что-то розовое, отражённое от стены.
«Какой формы облако за окном?»
Я говорил: — «Овальное».
Она улыбалась: — «А если не давать ему название? Если просто смотреть на край?»
И я смотрел на край облака и видел, что он рваный, подвижный, что он меняется каждую секунду, что ни одно облако в жизни не было овальным.
Понимаешь, что она делала? Она учила меня видеть. Не смотреть, а видеть. Разница между этими двумя вещами оказалась огромной.
Всю жизнь я смотрел на мир как пилот. Оценка обстановки: высота, скорость, направление, угрозы. Мир был набором параметров, которые нужно считать, обработать и принять решение. Красивый закат? Видимость хорошая, ветер западный, три балла. Осенний лес? Ориентир для захода с курсом двести сорок. Лицо человека? Звание, должность, степень опасности.
Марина учила другому. Она учила смотреть на вещи без цели. Без задачи. Без необходимости что-то с этим делать.
Просто видеть.
В конце февраля она дала задание: нарисовать что-то из памяти. Что угодно. Место, человека, предмет. Но не по фотографии, а по воспоминанию.
Я сел перед чистым листом и закрыл глаза.
Первое, что пришло в голову: кабина Су-24. Приборная доска, тумблеры, рукоятка управления. Я мог нарисовать её с закрытыми глазами. Каждый прибор, каждую кнопку. Тридцать два года в авиации не забываются.
Но я не стал.
Вместо этого я вспомнил другое. Двор в Кустанае, где я вырос. Девять лет, лето, июль. Отец уехал на полёты, мама работала в госпитале. Я был один, и весь двор был мой.
Тополь у подъезда. Толстый, с чёрной корой внизу и серебристой наверху. Качели с облезлой краской. Бетонная скамейка, горячая от солнца. Кошка, рыжая, с оторванным ухом, которая жила под верандой первого этажа.
Я начал рисовать. Не дом, не двор, а именно этот тополь. Его кору. Трещины на ней, глубокие, как овраги. Ветку, которая росла криво и упиралась в балкон второго этажа. Листья, которые шумели так, что казалось, кто-то шепчет.
Рисовал долго. Час. Может, больше. Забыл про время, про комнату, про всё.
Когда поднял голову, увидел, что Марина стоит рядом. Не знаю, сколько она там стояла.
«Это дерево», — сказала она. Не вопрос, не утверждение, а что-то среднее.
«Тополь. Из моего детства».
Она смотрела на рисунок. Потом на меня. В её взгляде было что-то, чего я не мог прочитать. Не восхищение, нет, рисунок был корявый. Скорее узнавание. Как будто она поняла что-то обо мне по этому кривому тополю.
«Вы рисуете не дерево», — сказала она. — «Вы рисуете тоску по дому. Это чувствуется».
Я хотел возразить. Какая тоска? Я не тоскую. Я пенсионер, у меня двухкомнатная квартира, жена, сын в Москве, всё нормально.
Но промолчал. Потому что она была права. Я тосковал. Только не по дому в Кустанае, которого давно нет. Я тосковал по себе девятилетнему, который смотрел на мир и видел в нём не параметры, а чудо.
В марте случилось то, чего я не ожидал.
Марина предложила рисовать на улице. Пленэр, так это называется. Группа загудела: холодно ещё, март, снег не сошёл. Но она настояла.
«Оденьтесь теплее. Мы пойдём в парк. На полтора часа».
И мы пошли.
Восемь человек с планшетами и карандашами, в зимних куртках, с красными носами. Зоя Ивановна отказалась, сказала, что у неё давление. Остальные пошли.
Парк был серым. Деревья голые. Снег грязный, с проплешинами чёрной земли. Лужи, покрытые тонким льдом. Ничего красивого. Вообще ничего.
«Найдите то, что хотите нарисовать», — сказала Марина.
Я стоял и смотрел. Серые стволы, серое небо, серый снег. Что тут рисовать?
И тут я заметил ветку. Обычную ветку берёзы, низкую, на уровне глаз. На ней висела капля. Одна. Прозрачная, с пузырьком воздуха внутри. В этой капле отражался весь парк, перевёрнутый вверх ногами. Деревья, небо, даже Валентина Петровна в красной куртке.
Целый мир в одной капле
Я начал рисовать. Не парк, не деревья. Каплю. Одну каплю на ветке.
Это было невозможно сложно. Капля, казалось бы, что проще? Но она была прозрачной, и сквозь неё просвечивало всё, что было за ней, только искажённое, изогнутое, живое.
Я провозился полтора часа. Пальцы замёрзли так, что карандаш выскальзывал. Но я не остановился.
Когда Марина подошла, я показал. Она долго молчала.
«Знаете, что вы сделали?» — спросила она наконец.
«Нарисовал каплю».
«Нет. Вы увидели целое в малом. Это и есть рисование. Не техника, не линии, не тени. Способность увидеть мир в одной точке».
Я кивнул. И подумал, что в авиации есть похожее понятие. Ситуационная осведомлённость. Когда ты видишь не отдельные приборы, а всю картину целиком. Только там это про выживание, а здесь про что-то другое.
Про жизнь, наверное.
В апреле Марина начала давать индивидуальные задания. Каждому своё. Валентине Петровне, акварель: цветы. Людмиле, пастель: портреты. Мне она сказала:
«Попробуйте рисовать с натуры каждый день. По пятнадцать минут. Что угодно: чашку, ботинок, кота. Но каждый день».
«Зачем?»
«Затем, что рисование, как мышца. Если не тренировать, атрофируется».
Я начал. Каждое утро, после завтрака, пока Наташа смотрела новости, я садился за стол и рисовал. Чайник. Вилку. Хлебницу. Своё отражение в ложке.
Первую неделю Наташа смотрела на это молча. На вторую спросила:
«Ты серьёзно?»
«Что?»
«Серьёзно каждый день будешь это делать?»
«Преподаватель сказала».
«Преподаватель», — повторила Наташа с интонацией, которую я не смог расшифровать. В ней было что-то среднее между удивлением и подозрением.
Я не стал уточнять. Но заметил, что Наташа начала заглядывать в мои рисунки. Сначала мельком. Потом задерживаясь. На третью неделю она сказала:
«А чайник похож. Правда, похож».
Это было первое честное мнение за два месяца.
В мае произошёл разговор, который всё изменил.
После занятия я задержался. Остальные ушли, а я собирал карандаши, медленно, потому что хотел спросить у Марины одну вещь, но не знал, как сформулировать.
Она мыла кисти в раковине у стены. Вода текла рыжая от краски.
«Марина».
«Да?»
«Почему вы это делаете?»
Она обернулась. Кисть в руке, рукав закатан до локтя, на запястье пятно ультрамарина.
«Что именно?»
«Преподаёте. Здесь. В доме культуры. Пенсионеркам и мне».
Она выключила воду. Вытерла руки тряпкой, которая когда-то была полотенцем.
«Потому что я десять лет пыталась стать художником. Выставки, галереи, гранты. Знаете, чем это закончилось?»
«Чем?»
«Я перестала видеть. Серьёзно. Я так долго пыталась рисовать правильно, что разучилась смотреть. Всё стало техникой. Композиция, цветовой круг, золотое сечение. Я видела не яблоко, а задачу. Не человека, а модель».
Она помолчала.
«А потом я пришла сюда. Временно, на подмену, прежний преподаватель уехал. И увидела, как Зоя Ивановна рисует кота. Она рисует его уже третий год, каждое занятие. Одного и того же. Своего кота, который умер в 2019 году. И каждый раз он у неё другой. Толще, тоньше, рыжее, темнее. Но всегда живой. Всегда настоящий. Потому что она рисует не кота. Она рисует любовь».
Марина повесила тряпку на крючок.
«Я осталась, потому что здесь люди рисуют честно. Без амбиций, без страха оценки. Просто рисуют. И я вспомнила, зачем начинала».
Я стоял и думал о том, что мы с ней похожи. Она потеряла способность видеть из-за профессионализма. Я потерял её из-за службы. Оба пришли в эту комнату, чтобы найти то, что забыли.
«Спасибо», — сказал я.
«За что?»
«За яблоко. В первый день. Я его до сих пор вижу».
Она улыбнулась. Первый раз за всё время улыбнулась по-настоящему, не вежливо, а тепло. У неё была щербинка между передними зубами. Маленькая деталь, которую я заметил, потому что она научила меня замечать.
Летом группа поредела. Валентина Петровна уехала к внукам в Краснодар. Людмила бросила после того, как бывший муж вернулся. Зоя Ивановна попала в больницу с коленом.
Осталось четверо. Потом трое. Потом, в августе, я приходил один.
Марина не отменяла занятий. Мы сидели вдвоём в пустой комнате, и она учила меня акварели.
Акварель, это совсем другое. Карандаш подчиняется. Ты нажал, и линия идёт туда, куда ты хочешь. Акварель не подчиняется никому. Вода течёт, краска расплывается, контроль невозможен. Ты можешь только направить и отпустить.
«Перестаньте бороться с водой», — говорила Марина. — «Вы пытаетесь ею командовать. А она не рядовой».
Я смеялся. Впервые за долгое время смеялся легко, как в курсантские годы, когда мы с ребятами дурачились в казарме после отбоя.
«Я тридцать два года командовал», — сказал я. — «Людьми, машинами, ситуациями. А теперь не могу совладать с лужицей краски на бумаге».
«Вот именно», — кивнула она. — «В этом и смысл. Научиться не командовать. Научиться сотрудничать».
Я макнул кисть в воду. Набрал синей краски. Провёл по мокрой бумаге.
Краска побежала. Не туда, куда я хотел. Вбок, вниз, образуя потёки и разводы, которые я не планировал. Но в этих потёках вдруг проступило небо. Настоящее, живое, с облаками, которые никто не рисовал. Они появились сами.
Я замер.
Тридцать два года я поднимался в это небо. Видел его каждый день, с разных высот, в разное время суток. Видел рассветы на десяти тысячах, когда солнце поднимается из-за горизонта и весь мир внизу ещё тёмный. Видел грозовые фронты, чёрные стены от земли до стратосферы. Видел северное сияние из кабины, зелёное, мерцающее, живое.
Но я никогда не видел небо так, как оно появилось на мокрой бумаге. Случайное, неконтролируемое, прекрасное именно потому, что я его не создавал. Оно создало себя само. Я только дал ему краску и воду.
«Вот», — тихо сказала Марина. — «Вот так».
В сентябре группа собралась снова. Вернулась Валентина Петровна с загаром и банкой абрикосового варенья для всех. Пришли две новенькие: Ольга, сорок пять, учительница музыки, и Тамара, шестьдесят, жена генерала. Зоя Ивановна выписалась из больницы и пришла с палочкой, но пришла.
И первое, что она сделала, села за мольберт и начала рисовать кота.
Я смотрел на неё и думал: вот оно. Вот то, чему меня учат в этой комнате. Верность. Не идее, не технике. Верность тому, что любишь. Зоя Ивановна любила своего кота. Я любил небо. Марина любила живопись. Каждый из нас пришёл сюда, чтобы вернуться к своей любви.
На том занятии Марина поставила перед нами зеркало.
«Автопортрет»
Группа застонала. Рисовать себя не хотел никто. Валентина Петровна сказала, что у неё «нефотогеничное лицо». Тамара заявила, что генеральские жёны не рисуют себя, а нанимают художника. Даже Зоя Ивановна отвлеклась от кота и посмотрела на зеркало с недоверием.
Я придвинул зеркало ближе. Посмотрел на себя.
Пятьдесят шесть лет. Седые виски, глубокие морщины от глаз к вискам. Лётчики стареют специфически: вокруг глаз раньше всего, от прищуривания на солнце, от перегрузок, от постоянного напряжения. Нос кривой, сломал в курсантском боксёрском турнире в 1989 году. Шрам на подбородке, от осколка фонаря при аварийном открытии.
Я рисовал себя два часа. Это было мучительно. Не потому что сложно технически. Потому что я себя не знал. Странно звучит? Я жил с этим лицом пятьдесят шесть лет, но никогда не смотрел на него внимательно. Брился по утрам, да. Смотрел в зеркало. Но не видел.
А теперь, после месяцев тренировки, я видел.
Морщина между бровями, вертикальная, глубокая. Она появилась не от старости. Она появилась от привычки хмуриться, когда я слушал метеосводку перед полётом. Уголки губ опущены. Не потому что я грустный. Потому что я тридцать два года сжимал челюсть от напряжения. Глаза. Вот глаза были странными. Они были одновременно усталыми и живыми. Как у собаки, которая всю жизнь бегала, а теперь лежит на коврике, но уши всё ещё торчком.
Я нарисовал всё это. Криво, непропорционально. Нос получился ещё кривее, чем в жизни. Уши разного размера. Но глаза. Глаза получились.
Марина посмотрела и сказала: — «Это честный портрет. Вы себя не приукрасили».
«А зачем?» — спросил я. — «Я не на парад».
Она рассмеялась. Громко, от души, запрокинув голову. Валентина Петровна обернулась, Тамара подняла бровь.
«Это самое ценное, что я слышала за пять лет преподавания», — сказала Марина.
В октябре я рисовал Наташу.
Не на занятии. Дома. Вечером. Она сидела на кухне, читала что-то в телефоне, и свет от экрана подсвечивал её лицо снизу. Тени ложились непривычно, и она выглядела одновременно знакомой и незнакомой.
Я взял блокнот и начал рисовать. Тихо, чтобы она не заметила.
Рисовал её руки. Пальцы, тонкие, с обручальным кольцом, которое стало свободным, потому что она похудела за последний год. Рисовал завиток волос у виска, который она постоянно заправляла за ухо, а он снова выбивался. Рисовал линию шеи, которая переходила в плечо, и тень в ямке между ключицами.
Когда она подняла голову, я закрыл блокнот.
«Что ты делаешь?»
«Рисую».
«Что рисуешь?»
«Тебя».
Она замолчала. Потом протянула руку.
«Покажи».
Я показал. Она смотрела долго. Минуту. Две. Я не знал, что думать. Может, обиделась? Может, рисунок плохой?
Она подняла на меня глаза. Они были мокрые.
«Ты так меня видишь?» — спросила она.
«Да».
«Это красиво».
«Ты красивая».
Она помолчала.
«Ты мне этого не говорил лет пятнадцать».
Я хотел возразить, но понял, что она права. Не говорил. Не потому что не думал. Потому что разучился замечать. Наташа была рядом тридцать лет, и я перестал её видеть. Как перестаёшь замечать приборную доску, когда летаешь каждый день: она есть, она работает, и ты на неё не смотришь.
Марина научила меня смотреть на яблоко. А я научился смотреть на жену.
В ноябре Марина объявила, что в декабре будет выставка. Работы учеников, в фойе дома культуры. Ничего серьёзного, просто показ.
Группа разволновалась. Валентина Петровна побежала покупать новые рамки. Тамара заявила, что покажет только свою лучшую работу и что нужно пригласить мужа-генерала. Зоя Ивановна сказала, что выставит всех котов. Всех тридцать семь.
Я не знал, что выставлять.
После занятия подошёл к Марине.
«У меня нет ни одной работы, которую не стыдно показать».
Она посмотрела на меня тем взглядом, который я уже научился читать. Спокойным, внимательным, без оценки.
«Покажите каплю».
«Каплю?»
«Ту, из парка. В марте».
Я вспомнил. Капля на ветке, в которой отражался перевёрнутый мир.
«Она же корявая».
«Она честная. Как ваш автопортрет. Как ваш тополь. Вы не умеете рисовать красиво, но вы умеете рисовать правду. Это редкость».
Я ушёл и думал об этом весь вечер. Правда. Я всю жизнь имел дело с правдой. Скорость не врёт. Высотомер не врёт. Топливомер не врёт. Физика не льстит.
А вот я врал. Себе, в основном. Что после увольнения всё будет нормально. Что я найду себя. Что не скучаю по небу. Что мне достаточно двухкомнатной квартиры и телевизора.
Рисование стало первой вещью, в которой я перестал врать. Кривая линия, она кривая. Не нужно делать вид, что это было задумано. Корявый портрет, он корявый. Но в этой корявости есть я. Настоящий.
Выставку повесили в фойе, между гардеробом и буфетом. Двадцать три работы в рамках на стене, покрашенной бежевой масляной краской. Пришло человек сорок: родственники, знакомые, случайные посетители, которые шли в буфет за пирожками.
Моя капля висела в правом углу, между акварельными розами Валентины Петровны и котом номер двенадцать Зои Ивановны.
Наташа пришла. Постояла перед моей каплей. Долго. Потом повернулась ко мне.
«Я вижу в ней деревья».
«Правильно. Это отражение парка».
«И себя вижу. В красной куртке».
«Это Валентина Петровна».
«Ну и ладно», — сказала Наташа. — «Всё равно красиво».
А потом подошёл мужчина. Лет тридцати, в очках, с бородой. Стоял перед каплей минуты три. Повернулся ко мне.
«Это ваша?»
«Моя».
«Вы художник?»
Я чуть не рассмеялся. Потом посмотрел на Марину, которая стояла у стены и разговаривала с Тамарой. Она поймала мой взгляд. Чуть кивнула.
«Я учусь», — сказал я.
«Здорово», — сказал он и пошёл в буфет за пирожками.
Ничего особенного. Но мне хватило.
После выставки я шёл домой. Декабрь, снег, фонари. Наташа шла рядом, держала меня под руку. Мы молчали.
И я видел
Видел, как свет фонаря ложится на снег и делает его не белым, а оранжевым. Как тень от дерева на стене дома синяя, а не чёрная. Как снежинки, падая через луч фонаря, на мгновение вспыхивают золотом, а потом гаснут.
Видел, как Наташина шапка съехала набок, и из-под неё выбивается тот самый завиток у виска. Видел, как она щурится от снега, и от этого у неё появляются морщинки, которые делают её лицо не старше, а теплее.
Видел мир.
Не как пилот, не как офицер, не как пенсионер. Как человек, который наконец научился смотреть.
Знаешь, в авиации есть термин: «второй круг». Это когда заход на посадку не получился, и ты уходишь вверх, набираешь высоту, делаешь круг и заходишь снова. Не потому что ты плохой лётчик. Потому что условия изменились, или ты увидел то, чего не видел раньше.
Мне было пятьдесят шесть лет. Я ушёл на второй круг.
И с этого нового захода мир выглядел совсем другим. Ярче, сложнее, живее. В каждой тени было пять цветов. В каждом лице, целая история. В каждой капле на ветке, отражение всего, что существует.
Марина этому научила? Да. Но не техникой, не правилами, не золотым сечением. Она научила простой вещи: остановиться и посмотреть. По-настоящему посмотреть. Без цели, без задачи, без секундомера.
Просто увидеть мир. Такой, какой он есть.
Я до сих пор хожу на занятия. Вторник и четверг, с десяти до двенадцати. Рисую плохо. Но каждый день немного лучше, чем вчера.
А вчера я поймал себя на том, что перестал ходить кругами по квартире. Наташа тоже заметила. Спросила:
«Почему перестал маршировать?»
Я подумал.
«Потому что мне больше не нужна взлётная полоса. Я уже лечу».