Добавить в корзинуПозвонить
Найти в Дзене
НЕМНОГО

БАТРАЧКА РАССКАЗ ИЗ НАРОДНОГО БЫТАИ. Бельского

1
75 мин
БАТРАЧКА РАССКАЗ ИЗ НАРОДНОГО БЫТА И. Бельского 1871 С.-ПЕТЕРБУРГЬ. Типография. Н. Нехлюдова. (Оѳицерская, № 7—14). 1871. Недалеко от города, в деревне Ванищах, жила крестьянская семья. Она состояла из молодого хозяина Петра, жены его Марины, двух небольших детей и батрачки Ольги. Но прежде чем говорить об этой семье, мы познакомимся с Ольгой. В ранней молодости она потеряла родителей и уже давно жила работницею по разным местам. Весной наймется к кому-нибудь гряды полоть, лето на жнитво, а зиму живет судомойкой у купцов, или в своей деревне у зажиточных крестьян нянчить детей. Ольга была трудолюбивая, услужливая девушка, не гнушалась ни какой работой и никогда не откладывала ее до другого дня. Несмотря на это, редкий хозяин не считал себя ее благодетелем и при всякой семейной неудаче, на Ольгу сыпались упреки за хлеб, за соль, как будто она даром ела. Каждый знал, что некому вступиться за Ольгу, что, не смотря на все; обиды, она все таки останется доживать срок, чтобы получить свой не

БАТРАЧКА

РАССКАЗ ИЗ НАРОДНОГО БЫТА

И. Бельского

1871

С.-ПЕТЕРБУРГЬ. Типография. Н. Нехлюдова. (Оѳицерская, № 7—14). 1871.

Недалеко от города, в деревне Ванищах, жила крестьянская семья. Она состояла из молодого хозяина Петра, жены его Марины, двух небольших детей и батрачки Ольги. Но прежде чем говорить об этой семье, мы познакомимся с Ольгой.

В ранней молодости она потеряла родителей и уже давно жила работницею по разным местам. Весной наймется к кому-нибудь гряды полоть, лето на жнитво, а зиму живет судомойкой у купцов, или в своей деревне у зажиточных крестьян нянчить детей. Ольга была трудолюбивая, услужливая девушка, не гнушалась ни какой работой и никогда не откладывала ее до другого дня. Несмотря на это, редкий хозяин не считал себя ее благодетелем и при всякой семейной неудаче, на Ольгу сыпались упреки за хлеб, за соль, как будто она даром ела. Каждый знал, что некому вступиться за Ольгу, что, не смотря на все; обиды, она все таки останется доживать срок, чтобы получить свой небольшой расчет, ведь иначе ей не на что будет одеться: вот и применяли всячески бедную сироту. Прежде чем поступить в семейство Петра, пять лет тому назад, хозяйка, у которой она жила в то время, послала ее в другую деревню за какою-то надобностью к своей куме. А тут беда подоспела: коршун унес из стада пару ягнят и несколько цыплят. Когда девушка воротилась домой, хозяин набросился на нее с кулаками и грозил прогнать, ни чего не заплатив за прожитое время. Напрасно оправдывалась она тем, что отлучалась по хозяйскому же делу; тот ничего не хотел слушать и страшно оттаскал ее за косу. К тому, как на грех, собралась толпа народу. — «Ну кто тебя замуж возьмет после такого-то сраму», кричали бабы. — «Н-да» повторяли парни, «коли в 16 лет одного дела не умела справить, что будет, коли все хозяйство на руки примет.» Ольге, наконец, удалось вырваться из рук хозяина, она пустилась в поле, бросилась на траву и стала горько рыдать. Теперь ей разом все пришло в голову: все перенесенные оскорбления, ее одиночество. Но никогда ей не было так горько, как теперь: «Оттаскал за косу, думала она, при всей деревне, все знают, что я тут невинна, и никто за меня не вступился. Господи, возьми ты меня к себе! Ах, нет, нет, не хочу умирать, защитника, может, еще найду себе, с лихвой за все им заплачу.» Она бросилась на колени и стала громко молиться:

«пошли ты им всякую напасть, я им все делала по закону, да по совести, а они меня… накажи их, убей их.

— «Ага колдунья», закричала старуха из их дома. Она вышла из-за куста и схватила девушку за руку. «Пойдем, матушка, мы ужо все эти дела разберем.» В первую минуту Ольга пустилась было бежать, потом вдруг выпрямилась во весь стан, совершенно равнодушно подошла к старухе и поплелась следом за ней домой, ничего не отвечая на ее воркотню. Не такой возвратилась Ольга в дом, из которого ушла несколько часов тому назад. Это была живая, но в тоже время робкая, пугливая девочка, которая, по первому желанию хозяев бросалась во все углы, чтобы скорее услужить им, исполнить тот час их приказание: во всех искала себе привязанности, любви. Теперь она стала ненавидеть людей, которым делала все, что могла и от которых встречала только насмешки брань и побои. Она поняла, что ей неоткуда ждать защиты, и, что она может полагаться только на самое себя. «Вот вам ваша и тихоня», шипела старуха, рассказывая домашним, «за твои-то милости, за то, что угол дал, поил, кормил, со всем твоим родом извести хотела, нечистого призывала, с русалками перекликалась, траву привораживала ты потворствуй ей, батюшка, потворствуй, отогревай змею, она тебя зельем попотчует,» подстрекала она сына. Тот вышел из избы, стал обламывать сучья и обрывать листья. «Про тебя свежие розги изготовляю, сказал он Ольге, которая совершенно спокойно сидела на завалинке и, казалось, не слыхала его слов. Но когда он подошел к ней, она встала, не торопясь, взяла камень и подняла его вверх. «Голову прошибу, только подойди»!... «Да ты откуда?» закричал хозяин с удивлением. Откуда эта прыть? А? русалки научили, я их из тебя повыгоню.

Хозяин ушел в избу, а Ольга опять села на завалинку и задумалась. Ей было о чем подумать. Осень была на дворе, а там настанет зима, то время, когда всякая работа мало ценится, а женская и подавно. Если даже и найдется место из-за куска, ведь нужно себя одеть, обуть, а там глядишь, морозы настанут, надо припасать теплую одежду, а на, что ее справишь; хозяева в сердцах без расчета прогонят. Она слышала, как в избе застучали ложками, как сели обедать, как опять принялись ее бранить и рассказывать про нее всякою небылицу, а она все сидела и думала крепкую думу. Наконец все затихло, все улеглись отдыхать. Только кучка ребят, с веселыми криками, высыпала на улицу играть. Некоторые из них подошли к девушке. «Ольга расскажи сказ, какой ни на есть,» просили ее мальчики, расчеши меня в две косы, как у тебя,» приставали девочки.

«Подите вы прочь от меня, небось, вырастете, также будете на бедного, бесприютного человека клеветать и всякую напраслину выдумывать.»

«Матка сказала, что ты должна служить нам, потому ты голь, а мы тебя кормим.» Ольга толкнула девочку и встала со своего места. «И вправду тетка сказывала, ты с лешими водишься,» злобно кричал ей один мальчик. — »Матка, надысь, сказывала, как ты помрешь, непременно твою могилу надоть осиновым колом проткнуть. Будет тебе тогда больно, али нет?» простодушно спрашивала та же девочка. Ольга уже повернулась, чтобы идти, но откуда-то прибежал, весь запыхавшись, 10-ти летний мальчик и изо всей силы схватил ее за юбку. «Слухай, голубка!» закричал он решительно, «правда, али нет, люди бают, что у тебя есть ковер самолет, и ты, как захочешь, можешь улететь далеко отсюда, в другие страны? Возьми, Олинька, меня с собою, всякую службу сослужу; нет моей силушки больше оставаться здесь: хозяева так дерутся, так надо мною потешаются все, от мала до велика, всячески помыкают; что ни сделаю все не по нутру.» И мальчик быстро развязал анучи и показал ноги в красных пятнах и в синяках. «Это намедни дед поленом швырнул, а тут гляди, сколько волос вырвано,» указывал он на голову. Ребенок был сиротою и воспитывался на деньги общества у одного крестьянина, а тот хотел извлечь выгоду и из тех денег, которые он получал на его прокормление и из него самого. «Худо, Ваня, жить сиротам на белом свете,» сказала девушка, усевшись с ним на лужку, «а будь у меня такой самолет, улетела бы я с тобою за тридевятое царство, чтобы и духу ихнего нам не слышать, Да в том-то и беда, нет его у меня и быть нам битым с тобой во век жизни. Ты-то меньше еще колотушек натерпишься, потому мужчинское твое дело, в обиду не дашься, да и сами не посмеют на возрасте обижать. А мое-то самое горе-горькое. Жаль, что ты прежде ко мне не приходил, хоть бы с тобою погоревала, похолила бы когда тебя. Вон, гляди какой ты грязный, растрепанный. Да теперь уж поздно, так мне все постыло.» Мальчик прислонился к ней головой и заплакал. «В беги убежим», проговорил он, всхлипывая, ей на ухо. «Не к нашей роже это, Ванюшка. Мы с тобою уйдем, а нас и искать не станут. Глупенький ты, чай и в бегах пить, есть захочешь. Батюшки! ноги-то у тебя совсем заскорузли», и девушка забыла о том, что за минуту она обещала никого не жалеть, побежала в избу, зачерпнула ковш воды, вымыла и вытерла мальчику ноги, и нарвала подорожнику, приложила к синякам и привязала тряпкой, потом умыла мальчику лицо, вычесала и подстригла волосы в кружок. — «Ну теперь, Ваня, побратаемся». Они поцеловались. Ольга сняла с шеи медный крест, на красной тесемке и надела мальчику на шею; а он сделал тоже самое со своим крестом — «Будет у меня коли своя воля», сказала девушка, крестясь и целуя крест, «али там счастье какое выпадет на долю, никогда я тебя не забуду, Ваня, а теперь терпи казак — атаманом будешь.» Она еще раз поцеловала ребенка, торопливо вошла в избу, собрала свое имущество, которое состояло из двух перемен белья и хотела было выйти вон, но на пороге остановилась.

— «Нет, не кого пожалеть, не с кем проститься», вспомнила она, поклонилась образам до земли и торопливо вышла вон.

Так мыкалась Ольга с места на место и ей вскоре; действительно, удалось вспомнить свое обещание никого не жалеть. Она стала зуб за зуб огрызаться со своими хозяйками, всегда была угрюма, неповоротлива, подозрительна и тем еще больше раздражала людей против себя. Затеют в праздничный день девки с парнями игру какую, или песни, а она стоит и смотрит из-за угла. «Иди, Ольга, ко всем,» крикнет ей кто-нибудь. «Эка невидаль! убирайтесь, очень я нуждаюсь», закричит она им в след, и так, на каждое доброе слово она все с сердцем, да так-то сурово. Говорит ли кто с ней начнет, она только «да», да «нет» и отойдет. Только и норовит остаться одной. Уйдут все со двора, она заберется в угол, начнет чинить свою рубаху, а кончит тем, что сидит сложа руки, да куда-нибудь уставится и думает о том, какая та или другая девка супротив нее плохая, неумелая, неработящая, а ее все любят, хвалят, а она, Ольга, на все такая сметливая, проворная, на всякое дело умелая, совсем в загоне. Вот где-то стукнуло, «идут», промелькнуло у ней. Она вдруг вздрогнула, метнулась в одну сторону, в другую, кругом себя стала все судорожно собирать, часто даже хозяйскую работу совала куда-нипопало, будто краденое, что скрывала. Ну, хозяев и возьмет сомнение: пойдет брань, допросы: что было в руках, да, что сунула за печку. Вытянуть скомканную рубаху, на которую сами же хозяева отрезали ей холста; а если по соседству перед этим пропажа какая случилась, она и выйдет воровкой. На нее кричать, ее допрашивают, а она знай себе молчок. А если уж непременно нужно ответ давать, взглянет из подлобья, да скверным словом всех обзовет. А оправдываться она никогда не оправдывалась. И стала она слыть по всей деревне самой злой, даже вошла в пословицу. Знала Ольга эту молву и у нее становилось еще тяжелее на душе. Так прошло года четыре. Однажды она ходила на колодезь за водой, и увидала едущий обоз с сеном. Сзади шел лет 14 паренек. «Тетя Оля, Оля!» закричал он и бросился ее обнимать». «Небось, никогда не вспомнил», упрекнула Ольга. — «Да ты никакой весточки не подала, шуткаль на 30 верст от нашей деревни зашла, да я теперь больше по догадкам на твой след набрел». — «Что же ты догадался, что та змея, про которую все говорят, я и есть?» Мальчик с минуту оторопел и не знал, что отвечать: ему вспомнилось то доброе, любящее выражение лица Ольги, которое так врезалось в его память, и он теперь только заметил, как она изменилась. Лицо девушки вытянулось, стало такое длинное, худое, глаза провалились и смотрели так неприятно, угрюмо.

«Ты лучше всех и теперь осталась, только люди тебя сгубили», сказал мальчик и прижался к ней, чтобы скрыть слезы. Ольга сбросила с плеч коромысло, он привязал лошадь к забору: они отошли в сторону от дома и сели на траву. «Вот, Ваня, тогда мы сидели также в Лукашиной, теперь в Петровках, у других людей, в других местах, еще приведет Бог свидеться, чай опять в другом месте». — «Не тужи Оля, через года два я пойду на заработки, тебя выпишу, и будешь ты у меня, вместо матери родной, полной хозяйкой». «Да уж не знаю, Ваня, дотяну ли, уж больно тяжело стало жить». Она с грустью покачала головой. «Мужчине везде лучше. Чай тебе не краше моего жить, а смотри какой ты бравый, верно обтерпелся, и наверно будешь хорошим работником. А мне чего ждать?» «Недаром я крест твой целовал, бывало тоже скверно, да вспомню, что тебе может, еще хуже, и, что есть у меня, кто меня вспомнит, и опять все пройдет».

Вечером хозяева заметили заплаканные глаза Ольги. «Гляди», — сказала одна баба другой, «я думала она совсем каменная, видно не совсем еще одеревенела.» «Кусаться нельзя, так может оттого», отвечала другая.

Ольга действительно изменилась на несколько дней. Такая тихая стала, всякий приказ исполняет, долго, долго по вечерам, спать не ложилась, на коленях перед образами кладет земные поклоны, плачет, молится. Но это было не долго. Первая несправедливость хозяев заставила ее обращаться с ними по-прежнему. Чрез год зашел опять к ней Ваня. «Ну Оля, хорошие вести! Меня в ученье отдают, в столярное ремесло и платить за ученье будет общество.» Вместо ответа или приветствия девушка грустно опустила голову. «Оля, что же ты не рада?» Она подняла на него глаза, в них мелькали искорки, а самое так и затрясло. — «Иди, ты мне не пара, у меня на роду написано горе, да слезы, а тебе счастье.» Мальчик совсем было растерялся. «Оля, какая ты стала несправедливая! Обещала мне быть сестрой. Бог с тобой! Бог тебя накажет!» болтал он как-то сбивчиво и останавливаясь в недоумении, что ему делать. «Ты чего же ждешь?» спросила она строго. — «Да я так же к тебе от дядюшки Петра.» «Какого такого Петра?» оборвала она его грубо. «До меня ни какому ни Петру, ни Ивану нет дела.» «Это Петра, что у Марининской рощи, в Ванищах, да и тетка Марина. добреющие такие.» — «Может до тебя.» перебила она опять. «Нет, они до всех хороши. Петра на сходке мир заставил взять меня от прежних хозяев; это тетка Марина ему про все рассказала. Она, бывало, приласкает меня, накормит, спрашивает про житье бытье, и стороной все про меня узнает и так меня жалеет. Так она и мужа в этом настроила, а вот мир и присудил взять и отдать меня на время к Петру, а потом в столяры. Я им про тебя говорил. А сегодня дядя-то и зовет меня: отыщи, говорит, Ваня, беспременно, твою сестру, нам работница нужна, мы обижать не привыкли, будет хороша, и ей будет хорошо у нас.» «Ладно подумаю, сказала она уже гораздо мягче, не подымая глаз. Но она не долго думала, и на другой день они входили уже в светлую, большую избу крестьянина Петра.

Изба эта разделялась перегородкой на две части: в первой половине большая русская печка занимала половину избы, а огромный дубовый стол другую. Между столом и печкою был проход, но и тот был теперь заставлен двумя белыми табуретками; у стен были лавки. В углу образа с лампадкой, медный голубь на синей тесемке, объеденный мошкарой восковой херувим на деревянной палочке с зелеными розанами из бумаги, несколько стеклянных яиц на разноцветных ленточках и огромная верба с опавшими почками. За перегородкой стояли три кровати: широкая для хозяев и две поменьше для детей; сколочены были они из белых досок и на каждой висело по чистому пологу из толстого кружкового холста, и лежало по сеннику, а на хозяйской красовалась высокая мягкая перина. Была обеденная пора. «Стол накрывай, Лизавета!» закричала, высунувшись из окна высокая, худая женщина лет 30-ти, 10-ти летней девочке, которая кормила на дворе домашних птиц. «Да и тату с поля кликни», прибавила она, высунувшись во второй раз. Тут увидела она Ваню и Ольгу, захлопнула оконце и вышла из хаты. «Здорово, матушка, милости просим в избу,» сказала хозяйка, поклонившись, потом зачерпнула в сенях в большой ковш квасу из кадки и понесла на стол. «есть, тетя Марина, больно хочется,» сказал Ваня. — «Ах, да и то, что ж, поди, никто на дорогу и не накормил, эки нехристи, Поди, родименький, Лизу покличь, чего она застряла.» и Марина засуетилась около горшков. — «Видно богаты, иш-ты как чисто, да хорошо,» думала про себя Ольга, рассматривая каждый угол. В избу вбежала девочка. Это была худенькая, но хорошо сложенная девочка с черными волосами, вьющимися по плечам, с красивым смуглым лицом и бойкими умными глазами. Девочка была, как две капли воды, похожа на мать. Она быстро нагнулась и достала из под лавки тряпку, вытерла, и без того чистый стол, лавки и табуретки, вымела веником пол, прибрала то и другое к месту, и из ящика стола достала длинное, широкое полотенце, с красными каймами по краям, постлала на стол вместо скатерти, достала деревянные ложки и такую же солонку, все начисто перетерла, принесла ковригу черного хлеба, маленький широкий нож в деревянном черенке, и все это в порядке разместила на столе. В эту минуту вошел отец. Это был широкоплечий мужчина, лет 34-х. В его физиономии, прежде всего, бросались большие глаза, которые становились особенно живы и веселы, когда он начинал говорить. Верхом у него на шее сидел пузатый трехлетний мальчик, который погонял отца по голове прутиком, как лошадь. — «Что ты, с ума, что ли спятил?» закричала на него жена, выдергивая мальчика, мало тебе, девчонку-то забаловал, так и с мальцом тоже хочешь сделать. Три года, а все на руках таскает, барский он, что ли?»

«Вестимо, вырастет, сам себе будет пан, душка-то, чай, одна.» сказал хозяин полушутя, полусерьезно, освобождаясь от ребенка; но тот лишь только понял в чем дело, заорал и стал цепляться за отца. Петр начал его подымать. «Этому не бывать,» сказала Марина, пронося горшок, поставила его на стол, и стала тянуть ребенка.

«Что ты ноне так расходилась?» сказал хозяин, не давая сына. В это время он повернулся в тот угол, где, чуть дыша, сидела Ольга, и только теперь ее заметил. — «Не подумай, девонька, сказал он добродушно, снимая шапку и здороваясь с ней, что она у меня завсегда такая ведьма. я потачки не даю, иногда придется, тоже постегиваем». — «Туда же, при людях характер свой выказать хочет. Садись-ка вон за стол с ними, щи простынут, про тебя расставляться не буду.» Петр пошел вперед, но по дороге дернул за волосенки девочку. Та захохотала, прыгнула вперед и повалила табуретку.

«Чудной! просто чудной, устали на него нет. сказала хозяйка, пожавши плечами.!» Все вдруг смолкли, закрестились и сели за стол.

«Хозяюшка, рюмочку!»

«Что так зарядил? Вчера дай, сегодня опять тоже.»

«Жалости у тебя никакой к человеку нет. Почитай, пол десятины овса покосил.»

«Мама, родная, тата просит самую малость,» начала девочка, и глазки ее так и переходили от отца к матери в опасении, что та не исполнит просьбу отца. Марина поставила на стол пол рюмки.

«Эка невидаль, сказал Петр, с этим лучше и не мараться.»

«Провалиться вам! Ну, на какие такие доходы отпаивать тебя буду?» ворчала жена, прибавила еще немного, подняла рюмку на свет, хотела было поставить, но решилась долить полную и подала мужу.

«Не даром ты по деревне; примерной хозяйкой слывешь, сказал он за столом проглотивши водку, право слово. баба хоть куда. на десятка два таких бабешек, пожалуй, можно купить паренька средней руки. Марья! (он помолчал) дай, матушка, еще маленько!» Но, хозяйка уже замкнула водку в чулан и на эти слова не обратила ни какого внимания, как будто не ей говорили.

«Мама! заговорила вдруг девочка, Ваня сказывал, что ему по гривеннику платили за такую латку малины.»

«Ну так, что же?» спросила мать улыбаясь, сразу смекнувши к чему приговаривается девочка.

«Так я, мама, под вечер, когда все дома справлю.» она посмотрела на отца и покраснела.

«Вот девка будет, так девка!» сказал отец, ударив ее по плечу, нагнулся к ней посмотреть в глаза, а она ему в ухо: — «не тужи, таточка, ужо напродам ягод, деньги будут и водки сама тебе куплю.» Шопот однако, услыхали все и расхохотались, потом начались говор, шутки. Даже преждевременные морщины Марины теперь стали как-то менее заметны и сосредоточенное, серьезное лицо ее приняло веселый, добродушный оттенок.

Только одна Ольга сидела угрюмо. Петр раза два, три пробовал с ней заговаривать, но она так пугливо и коротко отвечала на его вопросы, что он совсем перестал к ней обращаться. Не смотря на это, разговор и шутки продолжались. «Когда ты был в Горках, передавала Марина мужу, прибежала к нам Аннушка из Малиновки, дюже сна своего испугалась. «Видела, говорит, у меня зуб выпал, и так он кровью истекает, что я чуть жива осталась, так, говорит, хочу мужа твоего спросить, к чему мне этот сон, хорошего али дурного ждать мне от него?» Я ей на это говорю: Христос с тобой! муж отродясь никому ни гадывал, да и сам за этим делом ни к кому не ходит. — «Вестимо, говорит, он не гадальщик, да пусть он своим-то умом раскинет, как мне быть, верить, али нет. Суседи-то больно стращают, бают, предвещает он, что я кровного сродственника потеряю. Ну, как это горе-то на сына идет! Беда! И вот у меня от страху седьмой день под сердцем так и щемить, так и щемить.» И беда, как тужила, что тебя не застала. Жнитво ведь бросила, а сюда прибежала.»

«Да ты бы ей сказала, что сон-то в руку, Я намедни видел как муж ее подле трактира еле живехонек валяется. Ну, знамо, как домой-то придет, так наверно ей зубы посчитает. И ведь за такой пустяковиной 20 верст продула, смеялся Петр. — Вот правду говорит пословица, что у бабы волос долог, ум короток.

«Дядинька Петр, какие страсти рассказывал надысь Пахом; трое суток пропадал; так это его леший все водил, каких уж он видов там только не видал!»

«Эти грехи часто случаются с ним, да с Аннушкиным мужем. Вот до Спаса иду чрез мост слышу кто-то сопит. Я глядь туда, а в канаве-то Пахом, пьян пьянешенек. Я к реке, воды в шапку зачерпнул и на него. Ничего неймет, как убитый валяется. Что делать! Я в деревню, да ушат на него один, другой, только тогда и очнулся. Сперва-то на ноги поставил, так слаб, шатается, я поскорей на травку его и посадил. Как он совсем-то очнулся, да вспомнил, что четыре дня, как из дому ушел и пропьянствовал, вижу затосковал мой Пахом. — «Плохо, говорит, брат! На народ-то стыдно показаться, что такие горячие деньки прогулял; жена поди теперь убивается, одно теперь только спасение все дела эти на лешего свалить.» Да ведь, говорю, ты почитай, третий раз этим летом с лешим вожжаешься! Так поверять ли? «Э! говорит: народ наш простой, ведь верили ж прежде! Только ты уж будь отец родной, все, что ни на болтаю, знай помалчивай.» — Смотрю, что будет дальше, иду за ним. Чуть завидел он свою деревню, как залопочет, мычать начал, и по петушьи-то кричать и от чертей чуратся, а народ-то к нему вальмя валит. Крестят его, молитву читают над ним, а он то кривляется, да мне одним глазом подмигивает, чтобы, значит, молчал. Я сперва-то и сам насмотрелся, так чудно он пред ними всякую комедь выкидывал, ну а как стали ко мне приставать: к чему, говорит, зубы скалишь, отмаливать грех должон, я не вытерпел, плюнул, да скорей от греха ушел. А народ-то (известно, больше бабье) загалдел: «много о себе думает, коли с нечистой силой тягагься хочет.»

«Значит, тятенька, чертей нет?» любопытствовал Ваня.

«Ты их видел, что ли? Ну и я их не видал. Темный мы народ: что кому взбредет в глупую голову, то и брешет. Я расспрашивал у знающего, хорошего человека: как, говорю, это должно понимать про черта, ведь это бабьи бредни, нет его на свете? — «верно, говорит, ты рассуждаешь, мужичек, нет, как есть, ни единого.» По-моему, черта надо так понимать: всякая вещь, которая тебя смущает, твой черт.

Вот, теперь, у меня водка. Как это взгляну на косушку, особенно при устанке, как ноне, (он взглянул на жену) так меня и подводит пропустить рюмочку, другую.»

«Балагур ты, право, балагур, иди-ка лучше отдохни,» сказала жена.

«Тата! ну, а мертвецы есть?» спросила девочка, все время внимательно слушавшая отца. Тот расхохотался.

«А ты думала нет? И мы с тобой будем когда-нибудь мертвецами.»

Нет, дяденька Петр, взаправду скажи, приставал Ваня, «встают они по ночам из могил, или нет?»

«Бывает. На это куда какие мастера живые сыновья Кирилы, Алексашки. Нужно в горох залезть, али молодого картофеля натаскать, али там потешиться в веселой компании, — они сейчас по верх одежды напялят рубахи, шатаются под окнами у кого там, по их расчету, придется, ну и настращают. А то кутеж какой учинить задумают, накрадут у родителев водки, всяких припасов, назовут своих приятелей, да еще на кладбище расположатся. А кто приходить будет, только встать стоит. Ух, как раз этим мертвецам от меня досталось!...»

«Одначе промеж вас, как я погляжу, все одна болтовня». сказала Марина. и не дожидаясь других, тут же прилегла на лавке. Тогда встал и Петр и ушел за перегородку. Через несколько минуть раздался его храп по всей избе. Как только заслышала это Марина, взяла косу и вышла на крыльцо. Уже шла вторая половина августа, но на дворе было душно, пыльно и невыносимо жарко. Несмотря на это, Лиза быстро полола гряды в огороде, который был расположен у самого дома. Она была так занята своим делом, что не видала матери, только по временам поднимала она руку, чтобы отмахнуть докучливых мух, или положить ее на темя, видно желая укрыться от солнца, но другая рука, в то же время, не переставала работать. Вот она вверх подняла головку, жадно потянули в себя струю свежего воздуха и на побагровевшее от жара и труда личико выступили крупные капли пота. Прошла минута и девочка опять принялась работать. Марина увидела дочь, на минуту остановилась на крыльце и задумалась. Лицо ее приняло такое грустное выражение, на глазах, навернулись слезы. Вид ли любимого ребенка, работающего в такую пору, собственная ли тяжелая нужда, которая не давала ей и часу отдохнуть и в то время, когда все в деревне спали, что пришло ей в голову, неизвестно, только видно, что-нибудь горькое, тяжелое. Но она не долго стояла в раздумье: она отерла фартуком глаза и подошла к огороду. — «Лиза, работу спешную тебе кто задал, что ли? Поди в избу сейчас, не смей больше жариться, смотри как голова потом разболиться.»

Девочка вздрогнула. — «Мама, да я кончу сейчас», и она потупилась.

«Вечером, вечером будет время, а теперь вот, что слушай, как чуть заметишь, что отец зашевелился, сей час беги вон на то поле за мной, и ни слова ему, что я косить пошла.»

В это время к Марине подошла Ольга. — «Что работать дадите?» спросила она хозяйку.

«Ты бы заснула с дороги. А коли спать не хочешь, вон я покажу тебе твой чулан, так ты там прибери. Об работе-то завтра потолкуем, а сегодня кругом себя осмотрись, да с силами соберись. Вот муж и кроватку тебе сколотил, говорила хозяйка, когда они взошли в чулан. «А это мешок, ты набери в него сена, там в огороде больно душистое, славное такое, наложи его, зашей и спи себе на здоровье. А это тебе сундук, белье свое класть.» Она открыла крышку. «Смотри, смотри,» сказала она с удивлением, «да кто же это разукрасил?» Вся крышка была облеплена раскрашенными лубочными картинами. «Ба, вспомнила она, знаю, знаю. ну, скажи пожалуй, какой плут, ведь это Ваня. Не даром он вечером ложку муки просил у меня, и все сюда сновал, а мне и в голову не пришло.»

Она открыла маленькое отделение сундука, которое обыкновенно делают в деревне, чтобы класть иголки и нитки и другую мелочь. Марина всплеснула руками. Маленькое отделение было наполнено орехами, лапшевником, а в углу лежали две толстый иголки, воткнутый в клочок мятой бумаги, белые нитки и маленький моточек красной бумаги.

«Экой сердечный! и про дельное-то вспомнил. Уж и точно, с этого парня прок будет, заговорила Марина, и ведь чай, все свои доходы на это потратил. Однако мне на работу пора, уберись же, девонька.»

Во всю свою жизнь Ольга не получала подарков. Сначала ее бросило в краску, потом забилось так сильно сердце, что она должна была присесть на сундук. «Нет, подумала она, таких людей я еще никогда не видывала. Ну, да ведь и то сказать, новая метла всегда хорошо метет, может они похитрей. Я-то дура, сейчас и зарадовалась чай тоже, как все, свою выгоду соблюдают. А Ванюшка-то и взаправду бескорыстник, буду все его рубахи чинить.»

Тут она стала набивать сеном свой мешок. «А все таки чудно, размышляла она опять, сколько ни жила я, ни от кого чести такой не видала; особый чулан, сундук, сенник, обо всем, чтоб подумано было. В Петровках-то какие богатые хозяева были, и то два года на зипуне, у дверей провалялась. Да и у всех так. Батрачка хуже всякой свиньи. Ту блюдут, чтоб на убой больше жиру дала, а какой прок, если у работницы мяса много будет. не продавать его стать. Только бы на ногах держалась, да спину гнула в рабочий день, с утра до поздней ночи, а там руки али ноги от ихней работы подкашиваться станут, так чередом и прогнать можно.»

Ольга все убрала в чулане и пошла на крыльцо. Лиза, без матери, опять принялась полоть; но, заслышавши шум выбежала из огорода.

«Ай! тетя,» закричала она, «как ты меня испужала, я думала, что тата проснулся, либо мама с работы вернулась.»

«Так, что ж тут пужаться тебе, не худое, что делала.»

«Мама мне вечером велит работать, а не об эту пору, а я хочу теперь кончить, чтобы вечером ягод набрать и как Ваня, тоже продать в городе, и татке водки купить, потому мама жалеет на эвто деньги изводить, а тата больно любит водку.»

«Чтож ты батьку-то больше матери любишь?»

«Нет, я и маму люблю. тату побольше немного.» Девочка помолчала и опять заговорила.

«Его все у нас любят и в деревне так все почитают, шапки снимают, а мама его как любит! Вот теперь работает, чтобы ему меньше осталось, а сама велит мне его стеречь. Это она не хочет, чтоб он знал, потому, что он не дает ей работать мужчинской работы и прогонит. Смотри, смотри, к татке бегут.»

«Где, Лиза, твой батька, где Петр?» спрашивала, запыхавшись, вбежавшая женщина.

«Тата спить, что вам?» спросила девочка.

«Покажи, Лизушка, где он?» Лиза побежала в избу, женщина за ней. Она окликнула отца, но тот, храпел и не просыпался. Девочка вошла за перегородку, обняла его за шею и стала тащить изо всех сил.

«Что тебе, цыганка?» спросил отец.

«Отец родной! завопила женщина: батюшка Петр, помоги! В двух верстах от вашей деревни, в лесу завязла с телегой и с лошаденкой. Какого мужика ни попросим: самому, говорит, на работу идти надо. никто пособить не хочет. А в город засветло поспеть надо, молоко продавать, да и оно-то все в такую жарынь перекиснет.»

Петр побежал с бабами.

«Креста на вас нету, бесстыжие, говорил он, встретивши молодого крестьянина. Ну долго ли вам помочь бабам лошадь вытянуть. И, что же им ночевать, что ли в лесу-то, али за пятнадцать верст ворочаться в свою деревню, мужиков звать? Ведь на всю деревню срам-то пойдет.»

«Да меня отец на работу гонит.»

«А отцу твоему и подавно грех, хоть бы подумал, что умирать скоро придется.»

Встретившийся мужик последовал за Петром, Лиза побежала известить мать. «Господи! и поспать-то бедному никогда не придется, сказала Марина. На всей деревне один только об чужой беде и болезнует. ох, ох, народец!...»

Она думала, что муж еще долго провозится и продолжала работать.

Когда она возвратилась с работы, муж уже был дома и с бранью набросился на нее.

«Хоть бы подумала, что на твоих руках ребята! Ну, что они будут делать, как ты хватишь ногу, али руку косой, да пролежишь с месяц, другой об эту пору. А далеко ли до беды без снаровки косу держать.»

«Ладно, ладно, сказала жена, а ты сделай мне уважение, все же приляг пока жара-то не совсем спала.»

«Ладно, ладно, я и взаправду устал, они больно глубоко увязши были,» сказал муж и прилег на лавку.

Марина пошла в огород. Еще не успела она приняться за дело, как к ней подбежали два парня. С их волос текла вода на рубашки, которые, как видно, накинуты были второпях.

«Уж не к мужу ли?» спросила она почти в ужасе.

«К нему, тетушка Марина, оченно нужно рассудить нас. «

«Да мало ли мужиков по деревне! Господи, да, что ж это за наказание! Вплеснула она в отчаянии руками. И какого лиха вам нужно?»

«Окромя дяди Петра никакой мужик нам не судья. Сам тогда сумею справиться,» — сказал один из них, показывая другому кулак.

«Не сегодня, так завтра голову раскрою, « закричал другой, и схватил валявшуюся тут дубину.

«Что вы дураче! сейчас брось дубину, слышь! закричала на него Марина. — Не то я старосту сюда позову, плохо тогда будет.» И она выхватила дубину.

«Палку то бери, а уж если дядя Петр не определит, кому быть правым, ему скоро ноги протянуть.»

Марина видела, что они действительно могут привести угрозу в исполнение и побежала разбудить мужа.

Во время отсутствия Марины один повалил товарища на землю, сел ему на спину, тузил его по голове и таскал за волосы. Петр кинулся на забияку и отшвырнул в сторону. Оба парня бросились пред ним на колени.

«Отец, родной! быть беде, коли не рассудишь; как, что положишь, мы в аккурате выполним, вопили они. Побились это мы об заклад: или я переплыву реку, так он мне должен уплатить деньгами рубль, свой новый пояс отдать, да еще в придачу две горсти подсолнухов достать, а если не могу, так я это все ему дам, только окромя подсолнухов, потому мне негде их достать. Я и переплыл, а он не хочет уплатить по уговору, а я из-за него чуть совсем не утонул.»

«И жаль, брат, очень жаль! одним дураком на свете меньше бы было.»

«Нет, дядя, он перед плотом-то оплашал, да бабы полоскали белье, так ему пособили.»

«Вот я вам какое решенье положу.»

«Положь, батюшка! мы тебя, как перед Богом послушаем.

«Не были бы вы оба такими бездельниками, я бы вас сам здорово отдубасил, а то больно плохи, так руки об вас стыдно марать; а теперь убирайтесь с глаз долой, и если кто из вас первый об закладе помянет, али собачиться опять вздумает, быть тому на каторге, сам на вас донесу и все распишу, как вы малых ребят в грех вводите своим потехами. И буду я все знать про вас, зоркому глазу отдам вас на поруки.» Парни снова поклонились Петру в пояс и разошлись в разные стороны. Хозяин вошел в избу за косой.

«Вот жизнь-то», — начала было Марина, но приметив свирепный взгляд мужа, остановилась.

«Пойдет опять, не отдохнул, да не поспал. «

«Думал я, что ты у меня баба милосердая, ан выходит, только думаешь в свою утробу жить. Мне Бог милость посылаеть, избавить человека можем от смерти или от какого греха помочь ему, а она тут: «спи в это время.» Да, что мы жиды, что ли какие? Да и те своему брату помогают. Ну, какая тогда разница будет между человеком и скотом? Ведь он тоже промышляет себе пищу и умеет брюхо себе набивать.»

Марина ничего не ответила мужу, только ближе наклонилась к горшкам, которые она перетирала теперь безо всякой нужды.

Вот уже полгода живет Ольга в семействе Петра. Ей не говорят хозяева: «сделай ту или другую работу», она сама все видит, что нужно, а если хозяйка и заметит недоконченное дело, так знает, что это произошло, вероятно, потому, что она была занята другим делом. Ей ни разу не пришлось побраниться с хозяевами: работает она по большей части меньше их. Когда она захочет посидеть подольше, или встать раньше, хозяйка так и норовит оставить ее без дела, чтобы в другой раз она не вставала с петухами. А для Ольги сидеть сложа руки было хуже всего. Все работают, а устали, дружно болтают, подшучивают друг над другом, а Ольга, если ничего нет в руках, сидит понуря голову, да взглядывает из подлобья. Только с Ваней она двумя, тремя словами перекинется, и то, когда один на один. Однако она уже ясно видит, что теперешние хозяева лучше всех, у кого она жила, даже казалось ей справедливее, добрее тех, о ком когда-нибудь ходила молва в народе, чьи имена крестьяне произносили с самым глубоким почтением. Правда многого еще, что происходило в семье Петра, она не понимала, многое, в своей недоверчивости приписывала или хитрому продувному уму хозяина, или дьяволу, который силен и над хорошими людьми. Ей казалось обидным и спокойно добродушное обхождение хозяев с нею. «Как по своей семье хозяйка-то убивается, ни днем, ни ночью покою себе не дает. Да и до сирот, и до детей беспутных матерей она беда, какая жалостливая: всякой работе исподволь их научит, накормит, напоит, приголубит. А хозяин тот до всякого человека горяч. Да, всем они точно кровна родня! только я одна чужая. да и, что меня жалеть, не даром змеей прослыла! А Ваньку-то как балуют! Редко кто об родном детище такое попечение имеет! Да уж даже и сумленье берет, из чего это они около него так усердствуют? Может, раньше брака снюхались, так он их сын и есть; верно от людей стыд хоронят. А то чего бы? С кем чорт не шутит!... Да это, что? За их доброту Бог поди им и потяжельше грех отпустить!» Но вскоре, как для Ольги, так и для всего семейства стала заметна перемена в характере Петра. И прежде всегда домашние немало удивлялись привычке хозяина водиться с захожими работниками. Стоит только Петру узнать, что издалека в их деревню пришел искать работы какой-нибудь печник, столяр, фабричной, земледелец и каким бы ремеслом ни занимался пришелец, каким бы оборвышем ни выглядел, Петр каждому, как желанному гостю, радуется. Остановится где у крестьянина захожий работник, Петр к нему с поклоном идет своей хлеба-соли отведать, ночлег свой дает и далеко за полночь с ним разговаривает, все то его расспросит: и о заработках, об ремесле, о житье бытье той стороны, из которой захожий. Часто из этого выходили неприятности между мужем и женой. — «Что нам в них, — говаривала Марина, может, разбойники какие, мало ли на своей деревне хороших людей!» «Со своими-то прискучило, все одно, а по временам смерть, как хочется отвести душу,» отшучивался тот — «Балагур!» говорила уже злобно Марина.

«Как у тебя и стыда не достает наши крохи, кровным трудом заработанные, у ребят отнимать и прокармливать первого встречного-поперечного!» «Молчи,» вскрикивал тогда хозяин строго. «не твоего пониманья дело!» После таких выходок, Петр делался особенно мягок с женою.

Но, вот одно время целыми партиями стали тянуться разные рабочие в город Н-. который был в двух верстах от Ванищ. Как только Петр улучит минутку, он бежит в город и кого-нибудь зовет к себе. Скоро проведали о его гостеприимстве и толпами стали приходить в его дом просить хлеба, пристанища, или работы. Соседи роптали, что из-за Петра они должны быть каждую минуту на стороже; были и такие, что грозили донести начальству: «потому, говорили они, что это тот же притон мошенникам и беглым». Не на шутку призадумалась Марина, как представить мужу всю опасность, в которой они находились. Но больше всего ее терзали мысли, что эти пришлые дармоеды, может и взаправду какие-нибудь преступники, лентяи, а между тем обедают и разоряют их в конец, когда им тяжко достается каждая кроха, поселяют раздор между ними, тогда как они не смотря на свой тяжелый труд и всякие крестьянские невзгоды, сравнительно с другими, так счастливо до сих пор жили.

Однажды вечером долго ждали хозяина домой, но он не возвращался. Дети стали просить есть, и хозяйка подала ужин, не дожидаясь возвращения мужа. Все ели молча, только хозяйка ни до чего не дотрагивалась и бледная, как полотно, сновала от стола к печи. Наконец все разошлись по своим углам. Лишь только Ольга успела заснуть, она услыхала стук в дверь своей клети и голос хозяйки. Она отворила дверь. Свет от луны проник в ее коморку и осветил бледную, как смерть Марину. От страха и холода у ней громко стучали зубы.

«Его до сих пор нет», отрывисто заговорила она, дрожа всем телом. — «Ребят погубит, решилась я хоть всю ночь пробродить, а все доподлинно узнать. Силушки моей не хватает больше! Ах, девушка, страх-то какой за него разбирает! Чует мое сердце не быть добру». Она прижала руки к груди, чтоб хоть немного утишить громкое сердцебиение, потом положила голову на Ольгину подушку и стала рыдать. — «Ишь ты, как сердце-то наболело», подумала Ольга. «Видно настоящего счастья и взаправду нет на свете». — «Если бы ты знала Оля, как мы прежде хорошо жили», заговорила, всхлипывая, Марина», — «я была одна у отца с матерью и меня всем наградили. да и он из зажиточного двора. У нас все было, и мы не то, чтобы проматывали добро, а работали, сколько хватало сил. Бывало пойду в церковь все бабы и девки с завистью смотрят, пуще всего завидуют, что мы полюбовно промеж себя живем. И счастье наше до того было на завистях у людей, что другие смеяться с него станут, что он пальцем меня никогда не тронет. А он, знай себе, отшучивается. И какое у меня на душе-то было спокойствие, потому знаю, что он самый заботливый отец и самый умный мужик во всей деревне, и жалеет меня с ребятами пуще себя. Даже досада бывало меня разбирает, что о себе ничего не думает. И тогда бывали у нас недостатки, хоть и порядочное было хозяйство, но в неурожаи тоже приходилось трудно, да он всякому в нужде поможет. Я за это никогда не роптала, потому видела, что это от Бога у него такая ангельская душа. Только прежде он все же знал какую-нибудь меру, да и помогал-то стоющим; сам, бывало, говаривал: «наших крох, говорит, на всех не хватит, помогать приходится самым, что ни на есть работящим.» А теперь, что это? Мы никогда не были в такой нужде, как теперь, и последнее на побродяг растрачивает, того и смотри, что этот год на уплату податей и сборов весь скот распродавать придется. Да все это не так меня смущает. Ну, не станет ничего, в город на поденную работу пойду, а то страх за него разбирает.» Она нагнулась еще ближе к Ольге. «Не дурное ли, что он затевает?» сказала она ей на ухо, «так, девушка, щемить сердце! Быть тут беде! А то зачем бы ему с побродягами за каждый раз лясы точить, когда суседи, Бог знает, что об этом толкуют. Ах коли бы мне да замыслы их проведать!» Она встала собираясь уйти. «Да пойдем вместе, сказала ей Ольга, вместе все же не так страшно об эту пору». «Сделай такую божескую милость, Олинька, век за тебя буду Бога молить. ты вот одевайся, а я пойду разбужу Ваню, чтобы сени за нами припер.» Ольга не успела еще одеться, как к ней опять вбежала хозяйка. «Подумай, ведь и Ваньку с собой потащил, нет, его нигде в избе. быть греху!» И она побежала вперед, Ольга едва за ней успевала. У окна каждой избы они останавливались и прислушивались, но везде была мертвая тишина, прерываемая храпом спящих. они уже миновали деревню и вышли в поле. Вдруг, у окраины, подле опушки леса, в старом, полуразвалившемся сарае они заслышали голоса. В одну минуту они уже подходили к сараю. — «Здесь слышно каждое слово» шепнула Ольга хозяйке. они со всем подошли к строению. Шел живой разговор. Находившиеся в сарае, видно, лежали на сене, так как не было между ними никакого движения, только от времени до времени слышались легкий шорох и треск сухих, тонких прутьев и сухой старческий кашель. Подле, как нарочно, валялся обрубок. Ольга с Мариной присели на него и стали внимательно слушать. — «Ну какой там вольный человек?» говорил один из них. «Вам легко говорить! Для земледельцев, известно, настоящая воля настала. Получили себе земельку и обрабатывай ее на себя. Неурожай, али там какая другая кара небесная, или горе деревенское, ты всегда можешь исподволь разузнать, у кого по соседству работу добыть, за которую тебя мало-мальски по совести расчитают, а нет ее, все хоть маленько подождать можешь, потому у тебя какое ни на есть, а все ж свое хозяйство, перекусить хоть, что-нибудь да найдется. А наше дело такое — знаешь, что каторга, а идешь, потому как же быть то?».

«Да ведь фабриканту руки-то нужны? послышался голос Вани. Поди долго ждать не захочется. Вот рабочие и постановили бы промеж себя не уступать. День-два голодай, значит, а ни за што не поддавайся. И как бы еще испужался!»

«Ишь ты чего захотел! Тут у каждого только про себя думка. Верно, скажут, комедь-то эту долго разыгрывать брюхо дозволяет. И такой на него страх нападет, что он сейчас в ноги фабриканту, точно супротив него в чем провинился; я, мол, отец родной, с ними не пара, что положишь, тем и буду много доволен. Вот тебе и его воры с ними. Ну вестимо, хозяин после этого уж по свойски загнет, не по-прежнему».

«И так это, братец ты мой,» заговорил другой, «я давно заприметил, что везде охотников до работы больше против самой работы. Пропитанья, значит, куда меньше ртов. А лишку этому со всем бы не надоть родиться! Из-за него-то все и горе живет. Э. э. эх! Грехи одни! Сущую правду одна старушка, блаженненькая предрекала. Родится бывало кто на селе, она по деревне бегает, а сама вопить благим матом: плачьте, горюйте, несчастные, один прибыл на свет, другого сгоняет.»

«Это, что? совсем не значущие, пустые бабьи слова,» заговорил кто-то хриплым старческим голосом, который постоянно прерывался сухим кашлем. «А вот, что на правду так больно смахивает. отовсюду нынче слух идет, что скоро наделают многое множество машин, да все таких, что и людей совсем не потребуется, разве на целую дюжину два, три человека, — заводить значить, али их почистить, а то так сами и будут ходить, и какое угодно производство без людей выделывать станут.»

«Господи Иисусе». проговорило за раз несколько голосов.

«Полагать надо, возвысил кто-то голос, пойдет такая смертность, тут и конец свету наступит, пришествие антихриста начнется.

«С нами крестная сила!...» проговорили в нескольких углах, сено зашуршало, видно крестилась.

«А по мне, « заговорил прежний старческий голос, «чтобы ни было, нам все трын-трава!»

«Известно», перебил один из рабочих крикливым голосом, «бесшабашная голова, бояться не приходится. Прости Господи!...» он сплюнул. «одно слово беспутник!»

«Нашел чем корить,» заговорили многие в голос. «Видно на нем, братцы, заколдованный кошель на паспорт! Верно-ль только расчитал, что он при тебе и завтра останется ?»

«А старик сущую правду толкует,» заговорил первый фабричный. «Да, что тут антихрист! Теперь вот и много народу требуется на фабрики, а выходит тоже, плох уговор, мало значит посулить рабочему за работу, а еще меньше даст, ну, и впрямь ложись, да помирай.»

«Но а суд правый, для вас одних, что ли он не поставлен?» послышался опять голос Вани.

«Милый, ты, я вижу с характером, фабрики, значит, тебе никакой как своих ушей не видать. Ну, что тут суд может поделать? Раскинь-ка умом, чай они тоже не дураки, всякую такую штуку напередки смекнуть. Он тебя обсчитает будет морить голодом, выгонит, заставит без гроша шляться в городе, где ты не знаешь ни души, где середи пяти, шести фабрик ты все таки должен под мостом окоченеть с голодухи, — ну поди, жалуйся! Коли и примут твою жалобу, он так все выведет, что по закону все таки останется прав. Да и сам ты не захочешь потерять место: раз попал на фабрику — в несколько лет так втянешься в фабричную работу, что руки, брат, отвыкнут от всякой другой. Малый ты ребенок, старик, или молодой парень, там каждому найдут дело на пятнадцать-шестнадцать часов в сутки; во все это время только раза два можно отлучиться — перекусить недопеченного хлеба, известно, из лавки самого фабриканта. Недопеченный ведь потянет вдвое, значит придется в двадорога, да это еще ничего если приневолят взять нужную тебе пищу и одежду, а то всучат совсем не подходящие вещи. Залежалась какая-нибудь материя, прогнила и подтекла, ни какой покупатель не позарится, ну, не пропадать же ей даром, когда под боком рабочие! скажут они: зачем де нам, мы не бабы, так сейчас дело важное, спешное! — Объявят, что, дескать, через два, три дня нашу фабрику будут разные сиятельные осматривать, нужно значит из этой материи одежду пошить. Кому приказ не по нутру, может сейчас расчет получить, а ты наперед знаешь, что по расчету этому им же останешься должен, ну и делаешь все, что приказано. Назавтра ты эту одежонку бросишь: она и гнилая и кажешь ты в ней не лучше чучелы гороховой. К тому ж там жди смерти, да калечества на каждом шагу. Рабочие, большие и малые, по сотне и по две вместе, день и ночь работают в угарной, дымной мастерской; станет иногда такая невыносимая духота, что у тебя со всем дух захватит, как угорелый, выбегаешь дохнуть на чистый воздух, а там жестокий мороз или сильный ветер, так тебя и пронижет до костей, и сейчас опять за работу. После свежего воздуха ты только и расчухаешь весь смрад и затхл, и тут у тебя голова закружится, в глазах зарябит. А машина не ждет, — и забудь ты хоть на минуту смотреть в оба, чуть одним глазом мигни — двух-трех пальцев нету, а то и всей пятерни. И так, что ни год, гибнет много народу, и часто все это горе из-за двух, трех рублей. Выведи фабрикант загородки кругом машины, прочищай как-нибудь воздух, почини старую дымную печку — и куда нам меньше было бы хворости. До чего алчны эти хозяева, так и подумать страшно! Машина в полном ходу, а они заставляют малого ребенка ее чистить, то оторвет ему руку, то ногу, они его сейчас с фабрики долой, там и пропадай как собака, им и дела нет, что на веки несчастный погиб. Тех, кто на машину не наткнется, в несколько лет загубит работа, а расхвораешься ждать не будут, пока поправишься. Мало этого, хозяин же завсегда окажется твоим благодетелем: «ты, скажет, на книгу в лавке колбасы и селедки столько-то набрал, а до месяца девять дней не дожил, остаешься сколько мне должен; да Бог с тобой, иди скорее лечись, да Богу за меня моли; только вот полушубок оставь, он хоть у тебя в дырах, а я в полтора рубля за твой долг поставлю. Хоть маленько со мной расквитаешься». Полушубок же этот ты проносил каких-нибудь месяца два-три, и им же в счет тебе был поставлен в восемь, да в девять рублей. Завтра же этот самый полушубок он отдает рабочему и наверно поставит в счет в семь рублей.»

Все; смолкли на минуту.

— «А я скажу, братец ты мой,» заговорил старик как и в первый раз, беспрестанно прерывая рассказ сильным кашлем, «что я всякой работы испробовал и знаю, что бывает и хуже. Вот хоть рудниковые возьми. Целые дни и ночи работают рудокопы в горе под землею, при самом слабом свете фонаря. Глаза твои делаются, что у крота: выйдешь на свет и тебя совсем ослепит, в глазах зарежет, в виски застучит. Что до смерти, так тут ты ее должен ждать отовсюду. Каменные груды с боков и над тобою кое-как скреплены и беспрестанно грозят тебя раздавить: отколотил молотком глыбу, а она вышла какая-нибудь рассыпчатая — не успел справиться и рухнет тебе на ноги, а то и всего засыпит и задавит. Под ногами на каждом шагу буровые скважины и их то и дело прорывает. Если ты не очень привычный работник, во время взрыва скважин, тебя изувечит каменными осколками, которые в то время, как коршуны летят в разные стороны, или просто на просто тебя затопит. Работник там не поет песней хоть то и дело, слышит музыку. Вот глухой гром ясней и ясней, как будто перекатывается из штольни в штольню. Потом треск в стене, точно рухнуть хотела. Гром и треск будто удаляются. крик. и тебя обсыпает мелкими обломками камней; значит, в соседней штольне обвалилась сверху глыба земли и задавила твоего товарища, брата или сына. А ты стоишь и не смеешь сдвинуться с места, чтобы подать помощь, или хоть обнять в последний раз твое детище».

Голос рассказчика вдруг оборвался и замолк на несколько минут. Он откашлялся и продолжал уже совсем изменившимся, осипшим голосом.

«И, что ты, молодец, толкуешь о тяжелом воздухе на фабрике. да может ли он сравниться с рудниковым? Он такой спертый, что в нем от одной духоты зачастую делаются взрывы. Если Господь и сжалится над тобой и тебя не разнесет на части, так ведь воздух этот смертелен, каждый день разъедает тебе утробу, и грудь, и глаза. Когда рудокопы уж совсем задыхаются, отворяют дверь и тут уже не то, что сквозной ветер, а поднимается такая тяга, что на ногах устоять трудно, а у кого шапка, так непременно сорвет. Вечно согнутый в три погибели за молотом или ломом, ты захочешь развести спину, прислониться к стене, а она то холодная, сырая, склизкая. да еще в придачу ткнет тебя в горб глыбою высунувшихся камней. Вот где, ты с молоду становишься не годен ни на какую работу: тут к тебе привяжутся тысячи болезней, и каких болезней!»

«И ты там долго, старина, работал?» спросил его Петр.

«Нет, не долго, там долго не работают, а у меня и пуще того, рудник отнял все. здоровье. сына. Жену. зачем же мне работать, для кого? Сам я и так проживу.»

«Да никуда, старина, тебе теперь приткнуться нельзя,» сказал фабричный. «Первое дело паспорт везде спросят. Бедняга ты брат!...»

«Так это верно, паспорта у тебя нет? Может, ты какой. эх, горемыка!... Ну, что делать! не разбойниками, али грабителями на свет люди родятся! Говори, старина, без утайки, как тебя до этого довела судьба. Не раз мне приходилось на своем веку встречать еще не то, что беспаспортных, а иной получше такого, что честным слывет».

Старик долго ничего не отвечал. Потом еще глуше заговорил, как то невнятно, скороговоркой.

«Я и есть каторжник и убийца. Меня Бог попутал, по делом. Теперь никто не закроет глаз. околею где-нибудь на дороге. без покаянья, без молитвы. наведут справки, скажут: туда и дорога!... Не преступником человек родится!...какие это справедливые слова. правда это сущая. Видит Бог, я ничего дурного не замышлял, только и думал всю жизнь, как по совести, да по божескому поступать, ан и грех вышел. Враг пересилил. Его святая воля. Мне теперь ничего не надо, только бы с покаянием жизнь покончить. Пусть люди казнят меня, я всего стою. потому во мне гордыни столько было. Все полагал: буду честно жить и со мной все будут по чести да по совести, буду трудиться и не останусь без куска хлеба. И забывал, что все это еще во власти Господней.»

«Не нам, брат, — прервал Петр, камень в тебя бросать . Сказывай все как было».

— «Да началось, как и у всякого. всем это знакомо. Я был меньшим в семье и когда задумал жениться был еще очень молод. Батька было заартачился, говорил, что хочет породниться с другой семьей, побогаче, да крепко мне полюбилась девушка и так я стал по ней сокрушаться, что жизнь мне стала не в жизнь. Известно, молодость. А она, и говорить нечего, еще пуще затужила, была одна дочка у батьки с маткой и те, беда как жалели ее. Наконец накопили они побольше приданого, да и братья мои уломали отца. согласился он, да все как-то в сердцах, да с бранью. Все братья о ту пору понадивились, чего ему еще надо. Я женился. Только отец все гонит меня на заработки. Я подумал, подумал, вижу, что старшие братья сами справляют хозяйство, а все недостаток, — погоревал с женою и ушел. У меня уж был тогда сын. Я возвратился только через несколько лет. Жена рассказала мне, сколько горя натерпелась она без меня с сыном от моей семьи и особенно от отца. Я прожил в семействе недолго и опять должен был мыкаться по заработкам. В год, два я все побываю у жены, принесу хоть сколько-нибудь деньжонок. Тут в нашем краю пошли большие неурожаи, на скот падеж. значит, недостатки всякие. Сын пристает взять с собой. Жена горюет, что ему приходится больше всех голодать, больше всех терпеть. я недолго думал и взял его с собой. Малый был славный и, видно, обтерпелся: день-два голодаешь, а он ничего, идет, да так весело придумывает, как птицу словить или зверя надуть. Долго так пробродивши и не находя никакой работы, мы были рады радешеньки, что нас в рудники-то приняли. Тяжко было видеть паренька на этой работе, но мне против прежнего куда как теплее было, что есть около меня родная душа. Да он и сам, не смотря на наши работы, не хотел возвратиться в деревню. «Больно уж меня там все теснили», скажет он бывало, а больше ничего не слыхал я от него про деревенское житье. Мальчуган работал через стену. Там много было и других ребят. Работа у них была немного полегче, хоть тоже духота и сырость на каждом шагу. Вдруг слышу я раз гром и треск. потом узнаю. его раздавило глыбой. Я ничего не помню, что со мной было! Ах, нет, только одно. когда я опять стоял на ногах и взялся за лом, он выпал у меня из рук, а в это время тут случись надсмотрщик; он тросткой стегнул меня по лицу. Я бросил все и с несколькими грошами в кармане побежал к жене. Я не был дома около четырех лет, и в это время не мог ей ни написать, ни посылать денег, потому, что с нами такой же расчет, как и с фабричными, а если какой грош и перепадет в руки, — куплю сынишке лом полегче, или там одежонку ему потеплей справлю. — Вот, после горя-то прихожу, сколько лет не видались с женой, а она и не посмотрела на меня. У меня упало сердце. Но когда я стал рассказывать ей о сыне, какую жизнь горькую вели мы с ним, о нашем тяжком труде, сколько нужды перенес я на дороге, чтобы наконец, повидаться с нею, она бросилась передо мной на колени, стала говорить, какие страшные притеснения терпела от моего отца, и повинилась, в чем бы вы думали? она жила с моим отцом! Я его встретил на другой день. Какое-то омрачение напало. кровь так и ударила мне в лицо и не помню, как бросился на него. стал душить его. На допросе я только показал, что он меня смолоду притеснял, так я отомстить хотел, погубить его. А, что было мне говорить про нее. На нее-то глядя, как она убивалась, меня-то пуще всего и мутило. А потом песня известная: на каторгу попал, а через лет пять удалось бежать. С той поры вот так и скитаюсь.»

«Бедность бедностью, а бабу если в руках не держать, так и себе только горе наживешь, да и ей один соблазн», сказал один. «Потому у нее нет этого, чтобы себя, хоть сколько сберечь.»

«Про эти дела ты бы, Прокофий, не толковал лучше. Ведь шила в кармане не утаишь, а по соседству живши нельзя не знать. Вся ваша передряга не то, что мне, а досконально всей деревне известна.»

«Да ты первый из кабака в кабак всякую небывальщину переносишь!»

«Хаживать хаживал в потому кто в этом не грешен. Ну, я, значит, чтобы жену в жены заставлять. или, что другое такое подобное. от этого еще хранил Бог.»

«Врешь, подлец!» стал было кричать первый.

«Цыц, бродяги окаянные! закричал новый голос и кто-то зашуршал сеном. «Настоящая бы думка была на уме завтра за работу приняться, стали бы вы о сю пору балагурить. черти. Господи прости!» — Он отплюнулся.

Теперь заговорили в разных углах.

«Фабричный. голову на отсечение даю, фабричный!» уверял один другого.

«Отчего такое любопытство разбирает?» спрашивал теперь тот, в звании которого сомневались. — «Ан и не фабричный, ошибаться изволите.»

«Рассказывай. с этим мы отменно знакомы. — Если теперь человек ругается последними словами, беспременно, выходит человек этот фабричный, это уж непременно.» В другом углу все еще перебранивались между собой земляки.

«Ты мне, что все женкой тычешь? Мы ведь тоже маленько смекаем, куда в Михейках лошади девались, куда пропадали.»

«Твою по крайности Машкин дружок миленький заездил, а твой господин.»

«Тебе на заработки можно ходить: дома сынок все справляет: расчудесно обучен, все по батюшке может потрафить, и без сена сена скотине добыть, и в неурожай чарку другую с приятелем хлебнуть.»

«Да, землячек, лучше дома щи с солью варить, чем на солеварение ходить.»

«Да, что вы спать-то не даете!» закричал опять тот же самый.

«Никто те не мешает.»

Все скоро замолкли и то там, то сям послышался храп, от времени до времени прерываемый кашлем старика.

Ольга с Мариной так об чем-то задумались, что, ничего не сказавши друг другу, разошлись в разные стороны.

Лишь только успела лечь Марина, вошел и Петр в избу. Он удивился, что она еще не спала, все думал, что она начнет ему выговаривать, собирался с ней потолковать, но она молчала. «Все же она злющая, сколько дней в сердцах, куда тут с ней теперь разговаривать!» Он отложил беседу до следующего дня и они крепко заснули.

На другой день был праздник. Торопливыми шагами бежала Марина к тому сараю, около которого слышала накануне столько рассказов. В руках у нее был довольно большой узелок. Еще не доходя до места, она увидала, что несколько человек уже выходили оттуда. Она остановилась на минуту в нерешительности, что-то соображая. — Мимо нее прошли утки. Она нагнулась, подняла хворостинку и стала усердно гнать их к сажалке, будто для этого только и пришла сюда, а между тем все время внимательно рассматривала выходивших из сарая. Она кого-то искала глазами. Но вот около нее раздался кашель. Она обернулась и увидела высокого, сухого старика. Опершись на плетень одним боком, он правой рукой держал маленькую трубочку и внимательно рассматривал впереди строения.

«Дедушка!» сказала. Марина, развязывая узелок и поднося ему ковригу черного хлеба. «Прими, Бога ради. не взыщи на малом.»

Старик смотрел на нее с удивлением.

«Кому отдать? а?» переспрашивал он, не понимая в чем дело.

«Тебе, дедушка, тебе, кушай на здоровье. всякий другой сам заработает, а ты уж довольно поработал на своем веку».

«Не Петр ли Александров прислал нашей походной команде?»

«Н. да. только это тебе, дедушка . еще, что будет, так мы с ними поделимся.»

«А, так ты Петрова хозяйка? видно вся семья по нем, много в жизни дорог исходил, людей знавал, а такого человека еще не встречал. Ну, матушка, твою ласку до гроба не забуду. Услышит или нет Господь грешную мою молитву, а стану за тебя каждый день молиться со всем усердствием, чтобы пуще всего он избавил тебя от крестьянской нужды. Только грешен я, не знаю». У него оборвался голос и потекли слезы.

«Кто, дедушка, столько трудился, как ты, кто столько горя перенес, тому хорошо будет на том свете; а то неужели же тут муки, и там тоже. Нет, Господь справедлив.»

«Да, голубка, для тех, кто со смирением все перенес.»

«Ах, дедушка, мы люди темные; может, когда и хорошее сделаем, а считаем дурным, а дурное хорошим. Сегодня есть кусок хлеба мы хороши, завтра прихлопнула нужда безысходная и кто знает, какими будем мы завтра.»

«Маря! раздался голос мужа сзади нее; печка-то у тебя задымилась, все глаза ребятам изъела.»

Она оглянулась на мужа. В глазах у него остановилась слеза. Но он потупился и не глядел на нее.

«Да, и правду старик сказывал,» промелькнуло у нее в голове, «Нет такого больше на свете. Долго мы еще проживем на завистях у всей деревни.»

«Прощай, дедушка, заходи когда квасу испить,» сказала она, ласково кланяясь ему и побежала в избу.

Под вечер того же дня Петр спросил жену: «Не останется ли у нас хозяйка щец маленько? Дать бы похлебать Прокофию, он завтра чуть свет отправляется в Бакланово, нанялся на работу. Сорок верст сделать не шутка, а у него и на фунт хлеба нет.»

«Да, а покажи только себя мореным, так и прощай всякая работа», прибавил Ваня.

«Ладно, только, кажись, лучше уж другого. Ведь это тот самый, про которого земляк сказывал, что он жену-то продавал. Ну, да пущай его похлебает, спохватилась она. Поди не объест.»

Петр взглянул на нее с удивлением. В это время дверь в избу отворилась.

«А, легок на помине! Сказал Петр вошедшему. «Чего же ты около притолоки трешься? Небось, входи смелее, свои люди.»

Вошедший мужик был лет за тридцать пять, среднего роста, сутуловатый, с красными подслеповатыми глазами. Он помолился образам, низко поклонился хозяевам и после приглашения хозяина сел на лавку.

«Задаток получил? спрашивал Петр.

«В городе говорит, завтра буду, так заходи, подожди меня часа два там. Может, и дам, что на твою бедность. А то мы редко даем задатки.»

«А жалованье какое?» перебил Петр.

«По работе, сказал, видно будет, тогда и условимся; да настоящее-то не даст, потому наперед сказал: работа будет тебе самая пустячная: в печку дрова подкладывать малый ребенок делать может. А я ему на это: мы, ваше благородие, в винокуренном деле бывалые, значит, все порядки хорошо знаем. — Очень рад, говорит, братец, очень рад, приходи. — По этому самому разговору платы ждать тут нечего; прокормиться бы порядком в зимнее время.»

«А после другая какая на примете работа? добивался Петр.

«Осень, да зиму пробиться бы на заводе, а там стану искать деревенской работы. — На винокуренном, что на соленых варницах полгода, больше не протянешь. Потому настоящая каторжная работа.»

«А ты и на винокуренных бывал, и на соленых варницах,» перебил вдруг его Петр. «Работа там, кажись, нетяжелая, дрова в печку подбрасывать, да в чугуне помешивать.»

«А я тебе доложу, — самая подлая эта работа. Накаливают печку день и ночь, и так она раскалится, так жаром пышет, такою духотиной тебя обхватывает, что, если ты человек не бывалый, так тебе подле нее и часу не простоять. Смекай же теперь, как сладко стоять у этой печки безотходно целый день, да и ночи еще половину прихватишь. Привычный ты, али непривычный, а уж через часа полтора застучит у тебя в голове, глаза так и выпялишь от жару, проветриться выскочишь. значит знобит, и в месяц, много в два, привяжется проклятая лихоманка, и нет от нее никакого спасения. Болезнь, не болезнь, а работать не дает. А на соленых варницах — так сущий ад. Там подымется такая жарища во время варки соли, так часто от пота промокает на тебе рубаха, что и работают больше голыми, и все же пот по тебе течет в три ручья, точно сверху на тебя из ушата льют. Кряду часа два ни за, что не простоишь. Малость поработавши, все равно, что полоумный. не помня себя, как есть голый, выбежишь на улицу. Тут и сарай эдакий сделан для прохлаждения. Мокрый, да голый прямо на мороз. С волос то капли так и позастынут. Ну, а если у тебя на теле царапина, или самый пустячный порез, разъест, разожжет тебе царапину в большущую рану, и в бешенство такое тебя иногда приведет, что и сказать трудно; со мной кум там был на работах, так он, проработавши четыре месяца, сразу с ног свалился, о ту пору ни о каком расчете не подумал, значит, только бы его в покое оставили. Через год выздоровел и опять приходит к нам. «На работу пришел?» спрашивают у него. «Нет, говорит, за расчетом.» Рабочие так и ахнули, надивиться простоте не могли. Управитель как накинется на него: а через год-то, говорит, об деньгах вспомнил! И какая, говорит, твоя работа была. Как угорелый метался от чана к чану, охал, да кряхтел, только новичков смущал. — Н да, плохое наше житье.»

«Семейство твое большое?» спросила Марина.

«Н да, не очень-то», как то сконфузившись процедил он сквозь зубы и потупился. «Да вы, Петр Александров, не полагайтесь на его слова, забормотал он из-подлобья, не поднимая глаз. Право слово пустяшный он человек. Обнести кого ни почем. И на деревне одна честь ему собака, да и только, так все его от мала до велика и величают.»

«Что нам до вашей-то перебранки, перебила Марина. «Ты лучше скажи, причем жена твоя остается, как ты на работу идешь.»

«При том же, хозяюшка, при чем и всякая баба в деревне. Со старухой маткой и женатыми братьями живет, деревенское хозяйство справляет.»

«А давно ты из дома?»

«Теперь оттудова иду. Это меня соль допекла. На нашей стороне беда какие неурожаи. Вот уж третий год мужики не могут поправиться. Тот год все выжгло, а перед тем, градом побило. Недостатки бедовые. А я двинуться не могу. Сущий дармоед. Так лишний и был. А бабе это с руки. они все так. У работников это, значит, замечено промеж себя. Он на заработок, а у женки баловство. — А она у меня добрая. Только без острастки ни на столько не может, ну, а какое тут: я хворый. Только она и тут не оставила меня.»

«На, то-то, брат, и выходит, прервал его Петр, что земляк твой сказывал. Скверно-то скверно, да кто сам до дна горькую чашу выпил, у того и язык на осуждение не поворачивается.»

«Известно всему причина нужда наша горькая.» но он вдруг сконфузился и опустил голову. — «Только вы это Петра Александров очень уж дурно может про нас понимаете?» В это время Марина поставила на стол горшок и все молча принялись хлебать.

«Знатные щи, хозяйка, сказал Прокофий, нахлебавшись и отложив ложку в сторону. Как ни плохо деревенское хозяйство при частых неурожаях, а все как земельки-то побольше, куда лучше, чем так-то мыкаться по белому свету.»

«Что вы все на нашу землю заритесь, говорил Петр. Ну, известно, когда и много, да пахотной больше, да то, да это, так и хорошо. Ведь и тому, кто на заработки идти должен, тоже не скверно, коли деньги есть, либо рука, что повыгоднее работу тебе припасет. Будь у тебя деньги, ты бы, чай, не пошел на заводы, а с топориком бы похаживал кругом избенки, поглядывал, дыры чинил, дрова жене печку топить рубил, да исподволь хорошенькое местечко приискивал. А вот-то и беда, что таких горемык, как ты, что на первую работу бросаться должны, больше всего на свете. Так и у нашего брата с небольшой землею. Вот вы от деревни по-отстали, так вам земля и мерещится с пшеничными блинами, да с жирными пирогами. А я, как сам лет 15 хозяйничаю, да кругом зорко посматриваю, так мне и сдается, что наше житье бытье ничуть не разнится от вашего. Как, значит, ни трудись, а точно тебе уж прежде судьба назначила, как с камнем на шее, все ниже на дно идти. Вот теперь у меня сестра выдана замуж за Филиппа в Ждановке, в пяти верстах отсюдова. Как вспомню его молодого, ну, что это за парень был ретивый до работы; заботливый, одно слово, самый умный мужик по всей деревне. И уж как мы радовались за сестру, что она за него просватана. «Э, говаривал бывало мне Филипп, пусть хозяйство мне переходит, не так я примусь за дело» Скоро умер и старик отец. Принял хозяйство на свои руки. А батька его был зажиточный, и пару коров оставил и лошаденку, и всякую скотину одно слово, хозяйство, что полная чаша. А ихнего только и было, что трое детей, а сами совсем молодые: хозяину-то годов двадцать пять, а хозяйке и того меньше. Сестра однако не горюет; мать, говорит, за домашним делом усмотрит, а я во всем мужу могу пособить. И сущая это правда! Она и в девках была у нас на всякое дело такая умелая, такая сметливая, что мы просто, бывало, не надивимся. Отпросится иной раз у матери в город к прачке на подмогу, из-за одного хлеба: раз два постирала, погладила, глядишь, прачка сама ее отыскивает, деньги уж сулит, только бы та помогать ей шла. Вот тоже была тетка у нас, торговкой в городе, дрожжами торговала; и заболела у нее дочка, что при торговле ей помогала. Время было зимнее, она и возьми сестру: та ей так потрафила, что тетка два года от матери не отставала отпусти да и только ее в торговлю, потому, говорит, это ей настоящее дело. Такой сметки, да проворства и в жизнь не видывали. — На чем бишь я остановился? Да, принялись за хозяйство мои молодые. Гляжу, Филипп пашет, пот в три ручья течет; он и над лошаденкой-то трясется, чтобы ее не изморить, и соху со всей силы в землю запускает, каждую борозду чуть не руками отделывает. — На нашей-то стороне по две десятины пахотной; он полторы и пустил под рожь, а на остальной земельке яровое, ну и ленку не забыл, картофелю. Первый год его хозяйства выдался такой урожай на нашей сторонке — в редкость. это лет шесть тому назад. Послушал я рассуждают они о ту пору промеж себя. «Вот, говорит Филипп, что значит руки-то приложить!» А сестра ему: известно! всегда хотят, чтобы все само собою с неба сыпалось, и на меня бывало дивятся, что дело выходит, а вся и мудрость-то в том, чтобы рук своих не жалеть». А я им на это: — Да, что вы возноситесь? Ведь везде урожай. «У нас, говорят, лучше. У всех сам пять, а у нас сам шесть.» А как у них не быть лучше, когда почитай больше всех скотины. Вот как вы запоете, когда неурожаи пойдут? «Уж, сложа руки, сидеть не станем, да и теперь, как другие, с радости на кутьях, да на пирогах всего не проедим, а про черный день оставим.» — А как, спрашиваю, падеж пойдет на скот, да к тому неурожай?» Так она в сердцах и договорить не даст. «Типун, говорит, тебе на язык! Не люблю пустых слов слушать.» И все это расчеты ведут, как много они хлеба к будущему году оставят. Приходит времечко. Нужно смекать, что на посев оставить, сколько себе, а, что в город на продажу, для уплаты оброков, да сборов разных. Веселешенек зять из городу приезжает. «Ну расплатился и точно, говорит, гора с плеч долой.» А для этого пришлось продать две четверти ржи, пол четверти овса, да половину гречи, картофелю и льну. Теперь, говорю, друг любезный давай же считать сколько вам осталось? И ты, милый человек, умом-то раскинь, да доходы ваши великие посчитай. — Снял-то ржи хоть и много, до девяти четвертей, да две из них на подати ушли, полторы на семена оставь, да четверть ленку припасай, себе-то всего-навсего меньше пяти четвертей осталось, а в избе трое больших, да трое малых, все за одного-то пойдут. Выходит, братец ты мой, четыре едока. А ведь по нашей-то работе каждый в год больше двух четвертей умнеть. Вот больше трех четвертей на свое хозяйство не хватает. Известно, на этот год недостатку не захватили, потому и гречей, и ячменем, и картофелем добавлять стали. Ну, говорю, а схоронить то все нечего будет. — «Не тужи, братик, говорит мне сестра на это, ума-то нам с мужем не занимать стать у людей.» И в заправду, ловко же они вели дело, изворотливы были. И телят на продажу отпоили, и маслица, творогу, кур, гусей, поросят, одно слово хозяйка вышла она на удивление, и как везде поспевала, так я и ума не приложу. Мало того, в город на поденную работу хаживала, мужу место сама в работники приискала на зимнее время, чтоб это у них лепешки, да пироги так разве в самый первопрестольный праздник. А вот за прошлый год у нас все повыжгло, да у них еще падеж на скот случился, так не то, что проели весь свой запасец, а и кой-какую скотину на подати сбыть пришлось. Теперь прошлый год были получше урожаи, а у них куда против людей хуже — скота мало. Если хозяин не заставится эту зиму, не приведи Бог, как бедствовать придется? С голодного года столько нищего люда расплодилось, так многие рады радехоньки из одного хлеба продаться. И этим всем сбивают цены. Теперь, подумай, хоть про бедствие это: раз случилось, а ему и конца не видишь. С каждым годом у мужика становится меньше скотины, плоше значит удобряется поле, меньше дает. Посмотри ты на поля, сколько запущено земли, а то мужицкая земля, которая обрабатывается, — ведь она точно совсем не его, потому весь посев у него с половины. Сбор-то и без того выйдет плохой, а ты еще за семена половину отдай мироеду, да за милость еще эту горячие летние деньки у него поработай. И с каждым днем ты все больше вязнешь в долгах, все ниже проваливаешься, продаешь мироеду жену, детей, а, что до себя, так зачастую и свою душу. Не далеко ходить кум Митрофан Ларионович; почтеннейший, я тебе скажу, был человек, и уж какая развеселая душа! В это самое время, беда, как обнищел, только крепко стоит это на своем: ни за, что, дескать, не пойду с сумой. Жена-то втихомолку уйдет, а он сидит у окошечка, руки трясутся, глаза точно выскочить хотят, а сам лапти ковыряет. Одна только и возможность накормить его, обманом заставить дров навозить, или около дома, что-нибудь справить. Бедствовал он, бедствовал — смотрю зачастил в Покровское, — а там разлюбезный живет человек Абрам Андреевич, благодетель крестьянский. Ну, думаю, добру не быть. Через месяц другой Ларионыча изба чуть не пустая стоит, только когда к ночи жена воротится. Что ж ты думаешь? как он к рукам-то их всех прибрал благодетель-то этот? Старшего сына на заработки услал, — место приискал и постарался, потому деньги не в чужой карман идут. Самого Ларионовича с женкой коли пошлет пни выворачивать это новое поле под пашню готовить, коли летняя работа, даже пятилетней девчонке дело нашел. У него новая постройка в дворе шла, так больно завалили и намусорили двор. Вот с раннего утра и должна все эти стружки, опилки, да палки подобрать, на тележку свалить и в яму сбросить, а немножко, что не так за волосенки. А вся им плата за это в день 8 ф. хлеба на всех и без всякого приварка. Ну, известно они приварок разве в праздник у кого из соседей отведают, а у себя так круглый год и не видят: первое не откуда его добыть, да когда с ним и пробавляться при такой работе? Про себя-то они точно и забыли, а за парня, 19-ть годов ему, так больно убиваются, с заработков малый писал, что дюже трудно жить, больно не можется ему, да и совсем обносился, так родителям наказывает у Абрам Андреевича за него просить, чтобы, значит, на теплую одежу, хоть, что оставлял, да нельзя ли к другому хозяину перейти, сам уж и работу нашел, там поменьше маленько дают да работа больше по силам, а то говорит, тут я не сегодня, завтра совсем с ног свалюсь. Так валялись, валялись у него в ногах, и слышать не хочет. — «Лентяй-то ваш, говорит, еще не выплатил мне, что я за вас оброк заплатил, а вон уж и блажь проявилась. Вы, други любезные, не забывайте, что окромя долгу процент на него за два года уж почитай самый долг ваш перерос. Уплатите все, так хоть завтра же все убирайтесь.» А по Ларионову счету, если сын эту зиму заживет, так и долг, и процент будет ему выплачен, а у него не то выходить; сказывает, еще три года надо. Вот и поди ж ты тут тоже судись. Всякий скажет за одно с мироедом: знаешь долги делать умей и расплачиваться.»

— «Правда, нет ли, дядя!» начал Ваня, «мне один работник сказывал, что он видел такую сторону и она не очень уж, чтобы от нас далеко, на Руси тоже находится, так там, сказывал он, такая земля, что в урожай сам 9-ть и сам 10-т дает, а в семь, да в восемь придет, по их не больно хорошо. Мало того, навозу там почти совсем не кладут. И какие, говорит, там фрукты, плоды, у нас бары за дорогую цену скупают важных гостей угощать, а там всякому мужику они приелись.»

«Одно слово, так тебя разлакомил, что ты хоть не знаешь и названья этой расчудесной стороны и как попасть в нее, того и гляди, дернешь, куда глаза глядят: счастливую сторону, скажешь, покажите, ту самую где все сладости произрастают, каким наши бары только вкус знают. Чего, брат, доброго, это у нас сплошь и рядом и не с подростками как ты, случается, а с людьми, которые уже пол века отжили. Страна такая есть и это все правда, что она благодатная такая — все родит. И земли там дают больше, за то с тамошних больше сборов всяких. А, что у тебя слюна течет по этим сладостям, так вот, что я тебе в утешенье скажу. Придет осень, тут бы кажись крестьянину и полакомиться, да со всех концов, как коршуны, налетят мироеды и скупят все это возами за самый пустяк. Народ бросается к ним, друг перед другом сбивают цену товару. Ведь скоро уплата податей; всякий и думает, как бы добыть свой грош. Так эта выгода от земли и достается другому. Поезжай мужичек сам в город, гораздо больше он мог бы выручить, да кто без него в летнее время работать станет? Может, если бы народ сходился миром, да кого из своих отрядил в город, а за него другие отработали в селе так и была бы какая прибыль. Да ведь у всех у нас никакого сговору нет, чтобы какое-нибудь дело полюбовно всем обществом уладить.»

Дети давно уже спали, а тут хозяйка из-за перегородки напомнила, что и им давно пора на покой.

Скоро по всей избе раздавался мерный, громкий храп. Только Ване дурно спалось эту ночь. Лежит он на печи, щеки раскраснелись, всего его бросает в жар, он ворочается с боку на бок, а заснуть не может. Невольно думает он то об одном, то об другом из знакомых рабочих, да представляет себе, как-то живут работники везде на свете. Чего не знал и не слышал, то сам прибавить схоже с виденной правдой. «Как бы это денег столько заработать, чтоб не было несчастных? Сколько ни работай, на всех не хватит!... А вот в Питер уеду и если теперь за дело приняться, все до тонкости перенять, до всего дойти. сделаться самым первым столяром!» Его вдруг заняла мысль о предстоящей поездке, о будущей перемене жизни. «Чу!, что это! Господин взошел и, должно, богатый. Так усердно возился я с долотом, что и не заметил даже.» — «Здесь живет столяр Иван, этот самый лучший-то работник по всему городу? — Здесь, Ваше Благородие! Что изволить приказывать, ваша милость? — »Стол делай Царю-Государю. Понимаешь кому?» «Понимаю!... Значит, чтоб работа была самая превосходнейшая, тонкая». «Останутся довольны, награжден ты будешь царскою милостью так щедро, что ты, мужик деревенский, и не сосчитаешь богатства!» Ваня тут же хватает доску; но у него дрожат руки. Господи, спаси меня, помилуй! Куда же будет девать эту огромную кучу денег? — Перво на перво дяде Петру дать за его попеченье, а главное, чтобы всех мироедов уничтожил, стер с лица земли, — да еще вот нужно все заводы, фабрики, рудники исходить и всех наделять, сколько придется на брата. Теперь тоже могу сделать то, что давно хотел, чего денно и нощно у Бога просил: купить корову, лошадь, устроить полное приданое Ольге, чтоб самая богатая невеста по деревне была, и потом самому на ней жениться. Ай нет! очень стара будет, да и разбогатеет так найдет себе другого. А вот Лиза!... Ах да, что же это, доска деревянная. ведь это батюшке Царю. золото нужно! выходит совсем другое мастерство!... И ничего не дадут? Он зарыдал, Ой дайте, дайте! мне так нужно. вы богаты. не понимаете . не знаете сколько. Ух, какой гром. обваливается. давит, ой?». И он пронзительно закричал на всю избу.

— «С нами крестная сила», пробормотала Марина, «никак Ваня кричит.»

В одну минуту она была уже у него. «Ваня, опомнись», уговаривала она, легонько толкнув его в локоть. Он весь содрогнулся, опять издал пронзительный крик, но тут наполовину проснулся и присел на печи.

«Сколько народу завидовало».

«Да, что ты, опомнись, Христос с тобой?»

«А, тетя!» Он проснулся. «Вставать пора. А как тяжко, точно вот тут сдавило,» — он показал на горло. И бледный, дрожа всем телом, он опять невольно лег и закрыл лицо дрожащими руками. На одну минуту он опять переживал сон, только гораздо скорее, бессвязнее. Тут он совсем проснулся, вскочил на ноги и пошел зачерпнуть в корец воды.

Вся партия рабочих скоро оставила знакомую нам деревню и потянулась дальше. Жизнь в семействе Петра пошла своим чередом. Ольга в душе, с каждым днем, все больше и больше привязывалась к хозяевам, с детьми она была уже в такой дружбе, что лаская их, или устраивая им какую-нибудь игрушку, она старалась скрывать это от Марины, которая всегда давала нагоняй за «баловство.» Хоть Ольга теперь и меньше дичилась, но все еще редко осмеливалась сама заводить разговор с хозяевами, прибегать к ним за помощью, в трудных обстоятельствах советоваться с ними. Вскоре однако, случились обстоятельства, совсем изменившие ее отношения к этой семье.

Был праздничный день. На дворе стояла весна. Раз как-то после ужина, рано все разбрелись по своим углам. Еще было совершенно светло. Ольга вышла шить на крыльцо, дети убежали играть на двор, а хозяева ушли за перегородку. Петр сидя на табуретке, чинил сапог, Марина штопала детские рубашки и разговаривала с мужем. Ольга забыла ножницы и вошла в избу. Вдруг она услыхала свое имя и невольно остановилась. — «Ольга», говорила хозяйка, — «не девка, а клад: и работящая, и чистоплотная и скромница и добрая-то какая! Со своими руками она везде пойдет.»

«Да лучше ее в нашей деревне и не найдешь! А нас она все как-то чуждается. Может, нашим награжденьем недовольна?»

«Привыкни она к нам и придись ей выходить замуж, я бы как Лизе, сделала ей приданое, и потом во всем бы ей помогала, видит Бог, не отличила бы ее от дочери родной, только она все так-то сурово, нелюбовно смотрит, точно сказать хочет: я чужая и баста, не лезьте близко, видно лишнюю работу навалить норовите?»

«Что ж, Маря, может, в нас, что-нибудь не ладно, надо нам за собой примечать. Дикий зверь часто привыкает к человеку, а хороший человек к другому хорошему и подавно.»

Ольга все слушала, притаив дыхание, но, при последних словах не могла удержаться и убежала в свой чулан, бросилась на кровать и стала рыдать. — «И я их чуждалась, их!» повторяла она про себя несколько раз. «Ах, как бы заслужить за их ласку? Как они про меня хорошо думают! А я? Как в голове-то у меня могла запасть хоть одна дурная мысль про них? Знали люди, когда назвали меня змеей. И она опять принялась рыдать, так, что смочила весь свой передник. Вдруг она почувствовала, что с плеч ее спала какая-то тяжесть. На душе стало так легко, весело. Она вскочила с кровати и нечаянно взглянула на стену, на которой висело маленькое зеркальце, подаренное ей на днях Ванею. «Ни чуть я не уродливая девка! и в росте Бог не обидел, и коса не хуже других.» Она распустила волосы, зачесывала их на разные лады и любовалась собою. «Девки веселятся, поют, пляшут о Святках, про судьбу гадают, а я ничего, никогда, только по углам прячусь. На других, куда хуже меня, парни засматриваются . да ведь и то, я сама от своего счастья пряталась.» Ей вдруг разом захотелось и петь, и плясать, и всем рассказать, что до этой самой поры она не жила, а точно в каком тяжелом полусне была; теперь она как и другие, хочет любить и жить. Она накинула на голову большой платок и вышла из чулана. Еще было совсем светло, вечер стоял такой тихий, только ветер кой-где шелестел листьями деревьев, да звонкая песнь соловья раздавалась в соседнем лесу. Ольга пошла, куда глаза глядят: одна дума за другою, то и дело, толпились в голове. «Чай, как страшно умирать не поживши. Вот 22 года уж стукнуло, а какие-такие радости видела я на свете. Мне люди мало хорошего сделали. ну, да и я в долгу не осталась: знатно о ту пору огрызалась. Да на моем месте, поди, и святой бы не устоял. Отчего это тут кругом народ плохой, не складно живет, а Петрова семья совсем иная? С чего бы это они такие? Видно, человек на человека не придется. А хорошо на белом свете. Много, вестимо, несчастья, да у кого его нет? Вон и соловей поет, а поди тоже свое горе бывает. А какое бы его горе? Чай, тоже, что и у нас: дети помирают, пропитанье трудно достать, или одинокому тяжко жить. Да, видно по одиночеству сокрушается: тогда он мне первый друг! Вон, что-то жалостное засвистал; так будем же петь вместе соловей.» И она затянула:

Из-за моря, моря синего, Перепархивают пташечки.

Когда, она дошла до «сиротинушки», который «тоскует, как горька кукушечка; горючими слезами заливается бесприютная головушка», она вспомнила свое прошлое сиротство, и зарыдала. Наконец, рыдания стали душить ее и она остановилась. — Вдруг совсем близко около нее, сильный мужской голос запел ей в ответ:

«Не мил молодцу и Божий свет. Одна только девица сжалилась Над бедняжкой сиротинушкой; Приласкала, приголубила Бесприютную головушку, Полюбила добра молодца.

В первую минуту она хотела бежать, да звучный, чистый голос точно приковал ее к месту.

«Что же ты не продолжаешь, красавица? спросил у нее какой-то человек, подходя к ней и заглядывая в глаза. Или ты не хочешь назвать меня «дружком миленьким? Смотри, я пригож и не стар!» И он повернулся к тому месту, которое было освящено луной. Ольга увидала красивого, лет 33-х мужчину в хорошей барской одежде. — «Подите прочь, как вам не стыдно! Зачем вы здесь об эту пору?» — «Я ничего дурного не делаю, а охочусь за лисицей». «И за девками», сказала Ольга. — «Какая ты строгая! а я хотел поговорит с тобою.» «Да об чем говорить-то с вами? мы друг друга не знаем.» «Я тебя отлично знаю: ты так пела, что все выдала, что у тебя на душе. я никогда не слыхал, кто бы так пел, и никогда не забуду.» — «Ишь, как бары, и говорят точно поют; правду бают, что вы ловко умеете уламывать нашего брата-девку. Да не на такую напали. Прощайте, господин, мне не годится быть тут с вами об эту пору». Ольга стала уходить, барин пошел за нею. «Не бойся, я тебе ничего не сделаю; напротив, если ты придешь ко мне. в гости. я в версте живу отсюда. все у тебя будет, не хуже настоящей барыни.» — «Да, все будет кроме того, чего хочу.» «А чего ты хочешь, скажи только!» — «Широкоплечего, здорового мужиченка, который бы сначала долго днем приглядывался ко мне, а когда бы я ему полюбилась, не то, что стал стыдиться этого, да прятать меня куда подальше, а так бы и норовил похвастать мной перед людьми: в тех, значит, местах прогуливаться, где народу побольше.» «И потом бы каждый раз колотил, и под пьяную и не под пьяную руку? « — «За такого не пойду, слыви он самым лучшим работником по деревне, первым богачом — не пойду». «Да ведь всех бьют у вас; и пословица такая: «кого люблю, того и бью». «Правда, правда. давно идет у нас эта пословица. Вот, старики все бают: деды да деды, а видно деды-то были плохи, что выдумали такую подлую пословицу. Будут лучше люди, перестанут хвастать, кто больше поставит жене синяков, а вместо того станут хвалить мир, да согласье. Тогда сложится другая, хорошая пословица». «Ну, разумеется! только это будет тогда, когда нас не будет. А пока мы с тобой живем на свете, все будет так, как было и прежде, выдадут тебя насильно за какого-нибудь пьяницу-негодяя и будет он тебе каждый праздник считать ребра.» Ольга с минуту помолчала, а потом вдруг, что-то раздумывая про себя, с гордостью поглядела на него, блестящими глазами, полными какого-то счастья, которое будто только теперь представилось ей во всей силе. — «Вы слышали, я сейчас только пела о сиротстве, и как тяжко было, что тут все слова будто про меня рассказаны. А теперь как я рада за свое сиротство, сама сложу другую песню. как бы это. вот про то, что некому будет меня под венец гнать, а сама пойду за такого, какого я себе надумала, когда вела свое горькое житье». — «Странная ты девушка! Скажи, ты грамотная?» «Нет, да и зачем мне грамота? Говорят, занятно, когда читать умеешь. Да ведь мы не бары, у нас на скуку время не хватает.» — «Грамота не только занятна, а может и научить многому хорошему. Известно для этого придется знать не одну азбуку. Нынче, в хороших книгах много толкуют, как устроиться, чтобы легче жилось, и, чтобы черный, тяжелый труд не надламывал прежде времени сил, и как, при небольшом заработке, можно на старости лет столько сберечь, чтобы дать роздых старым костям.»

«Ну, не верится мне, чтобы наш заработок дал кому-нибудь слободно вздохнуть, хоть бы и перед самой смертью. Может это про вас писано, про господ.»

«А я вот, что тебе скажу, голубушка: были примеры, что многие из рабочего люду наживали себе капиталы, начав с самого небольшого заработка».

«Вестимо, благородным завсегда кажется, что у крестьянина и заработок-то велик, и, что деньги у него водятся, только он хитрый, умеет во время запрятать. Здешний становой приедет подать собирать весной, когда у мужика живот подводит от голых щавельных, да крапивных щей. Ну, покажется он это в ворота, и на всю деревню со всей мочи крикнет: а вы у меня такие, сякие серые сермяги, сейчас в волость все деньги несите, и у меня не пикнуть, потому я знаю, вы всегда казанские сироты, когда нужно деньги платить».

«Вам во всех становые грезятся. я по сборам не езжу.»

— »Ну, да знаете, барин, пословицу: свой своему поневоле брат.»

«Это очень верно, да на этот раз ты ошибаешься. Я хорошо знаю, что мужик наш гол, как сокол, потому-то и толкую тебе о том, что есть такие средства, которыми улучшают тяжкое положение рабочего.»

«Не могу в толк взять, уж не о кладе ли ты толкуешь? да я полагаю, что тут больше вранья, да выдумок; говорят, что в той или в другой деревне Иван клад раскрыл. Спросишь у Ивана, а тот на Петра, и все так.»

«Не клад это, а совсем другое; не знаю, сумею ли я тебе рассказать так, что бы ты поняла; но слушай, вот в чем дело: — Прежде скажи-ко мне только, как по твоему? хорошо ли, что между вами нынче все дележи?

«Уж как плохо, так и сказать нельзя: в семействе была и коровка, и лошадка, и другая домашняя скотина, все хозяйство полное, а тут делиться захотели, а и делить-то нечего: корова да лошадь — один взял корову, другой лошадь одному вспахать земли нечем, у другого дети без молока сидят.»

«А, что тут делать, коли вместе жить не вмоготу? Делишься поневоле. Я не против дележей говорю, а надо потом сойтись с кем можешь вести дело дружно, чтобы поправить беду. Ты подумай, что в дележе дурно: прежде работали вдвоем, теперь поодиночке: кажись, что каждый заработает тоже, что прежде зарабатывал, ан выходит не так. Вот сказать к примеру: десять человек, работая вместе, сготовят в день до пятидесяти тысяч булавок, значит каждый делает до пяти тысяч, а если бы работали отдельно, то каждый не приготовил бы и двухсот. Вот, и выходит, что он вместе в двести пятьдесят раз больше наработает чем если бы работал один. Тут один делает только булавочные головки, другой тянет проволоку, третий ее заостряет; так каждая булавка переходит из рук в руки, пока ее совсем не отделают. При таком порядке каждый навострится делать свое дело скоро и хорошо; оттого и выходит, что вместе работать выгоднее, и так бывает во всякой работе, когда ее делят между многими. — Ты вот тоже сомневалась на счет того, что рабочий люд может, что-нибудь скопить себе на старости, так я тебе расскажу, как это можно сделать. Вот, у нас на фабрике, где сходится много народу, рабочие иногда живут вместе и устраивают себе общий стол: так приходится закупать припасы гуртом и оттого все дешевле, и дров на одну печь выходит гораздо меньше. Но тут все-таки приходится все покупать от купцов, а те тоже свою

........................................................................................................