Глава 7. Клим и Рита
Переезд случился на удивление быстро и без лишних слов. В один из ноябрьских вечеров, когда дождь сменился мокрым снегом, Рита появилась на пороге дачи с двумя сумками — всем своим имуществом. Она не спрашивала разрешения. Просто вошла, поставила сумки в угол и сказала: «Я больше не плачу за ту комнату. Старуха сказала, что если нет денег, то вали. Я и свалила. К тебе». Климафан, который мыл посуду после ужина, замер с мокрой тарелкой в руках. Он хотел было спросить: «А ты уверена?» — но язык не повернулся. Потому что в глубине его рассчётливого, засушенного ума вдруг проснулся какой-то первобытный, животный страх, что если он сейчас задаст этот вопрос, то она развернётся и уйдёт. А он не хотел, чтобы она уходила. Не хотел настолько сильно, что готов был нарушить все свои правила. Правило первое: никого не впускать в своё пространство. Правило второе: ничего не обещать. Правило третье: не верить, что кто-то останется надолго. Все три правила полетели к чёрту в тот момент, когда Рита переступила порог с сумками.
Он кивнул. Только кивнул. И пошёл освобождать для неё место. Раскладушку пришлось отодвинуть, вместо неё он постелил на полу старый матрас, который нашёл на чердаке. Рита посмотрела на это хозяйство, вздохнула и сказала: «Ты что, на полу спать будешь? Ложись рядом. Матрас широкий, места хватит». Климафан покраснел — впервые за много лет. Ему было неловко, но не от мысли о близости, а от того, что он не знает, как себя вести. Он никогда не спал с женщиной в одной постели. Даже в буквальном смысле — просто спать, без всяких-яких там. Он лёг на самый край, отвернулся к стене и лежал неподвижно, боясь дышать. Рита через минуту засопела. Она заснула мгновенно — то ли устала, то ли привыкла. Климафан же не спал до трёх ночи, слушая её дыхание и думая о том, как странно устроен мир, который вдруг подсунул ему человека, не требующего от него быть кем-то другим.
Утром, когда она встала, он уже кипятил чай на плите. Рита, сонная, растрёпанная, в его старой фланелевой рубашке (она нашла её в шкафу и надела без спроса), села на стул и сказала: «Знаешь, Климафан...» Он перебил её. Впервые в жизни перебил. «Не надо. Не называй меня так, — сказал он глухо, глядя в кружку. — Я ненавижу своё имя. Оно дурацкое. Надуманное. Родителям моим в своё время взбрело в голову выделиться, назвать сына древним именем, чтобы отличался от всех. А я всю жизнь отличался — и не в лучшую сторону. Хватит. Зови меня просто Клим. Как в старых книгах — Клим, и всё. Никаких „афанов“ и прочей шелухи». Рита подняла бровь. Потом медленно улыбнулась, и в этой улыбке не было насмешки — было уважение. «Хорошо, Клим, — сказала она, пробуя слово на вкус. — Клим. Коротко. Просто. Мужское. Мне нравится. А меня зови просто Рита. Потому что Маргарита — это как королева Марго. Слишком пафосно для женщины, которая живёт в шлакоблочной времянке без удобств». Клим кивнул. Словно они заключили молчаливый договор: старые имена остаются в прошлом, вместе со старыми страхами и старыми поражениями. Теперь они — Клим и Рита. Двое, которые попробуют начать с чистого листа, даже если этот лист — пожелтевшая страница из тетрадки в клетку.
Первые дни совместной жизни были странными, но не тяжёлыми. Рита быстро освоилась. Она оказалась удивительно неприхотливой: не жаловалась на холод, на скрипучие полы, на отсутствие горячей воды (грели на плите). Она даже нашла в посёлке небольшую подработку — помогала местной библиотекарше перебирать фонд, за что получала едой и иногда мелочью. Клим по-прежнему работал дворником, но теперь возвращался домой с другим чувством — не просто отбыл повинность, а шёл к кому-то. Это было настолько новое ощущение, что он боялся его расплескать, как воду в дырявом ведре.
Однако тревога росла незаметно, как трава под снегом. Начались холода. Настоящие, декабрьские, когда по ночам столбик термометра опускался до -20. Печь топили дважды в день — утром и вечером, но дрова заканчивались. Тот самый участок за домом, где росли старые яблони и берёзы, теперь был пуст. Клим вырубил всё до единого дерева за последние 3 года. Выкорчевал пни — с помощью лома и топора. Участок выглядел как лунный пейзаж: голая земля, кое-где торчат обрубки корней. Рита, глядя в окно на эту пустошь, однажды спросила: «А где дрова на зиму?» Клим промолчал. Он знал, где. Нигде. В округе все леса либо частные, либо заповедные, либо слишком далеко, чтобы таскать дрова на себе. За дровами нужно ехать в город, покупать за деньги. А денег нет. Есть семь тысяч в месяц от дворницкой — на них они с Ритой вдвоём ели кашу да изредка покупали курицу. Отапливать дом дровами с базы — это ещё тысяч пять в месяц, минимум. То есть больше половины их бюджета. Не говоря уже о том, что на такой зарплате они вообще не выживут вдвоём.
Однажды ночью Клим лежал без сна. Рита спала рядом, свернувшись калачиком — ей было холодно, даже под двумя одеялами. Печь прогорела к трём часам, и в комнате становилось зябко. Клим смотрел в потолок, на котором плясали отсветы уличных фонарей, и вдруг чётко, как формулу на доске, осознал: если он не оторвёт опу от насиженного места и не пойдёт на более стоящую работу, не станет зарабатывать хотя бы как человек фигура средней руки, то им обоим капец. Либо Рита просто уйдёт от него, вернётся обратно в прежнюю жизнь — к родителям, к фрилансу, к городу, где есть центральное отопление и горячая вода. Либо они замёрзнут здесь вместе, как собаки в нетопленой конуре. Рита не была собакой. Она была человеком, который сделал ему одолжение, поселившись рядом. И он, Клим, не имел права позволить ей замёрзнуть из-за его собственного упрямства, трусости и привычки к неудачам.
На следующий день за завтраком (овсянка на воде, без масла, с щепоткой соли) он сказал: «Рита, нам нужно поговорить». Она подняла глаза. В её взгляде читалась усталость — не физическая, а та, глубокая, которая накапливается, когда видишь, как человек, на которого ты ставишь, продолжает сидеть на месте. «Давай», — сказала она, отодвигая тарелку.
И Клим заговорил. Сначала медленно, подбирая слова как в тот раз, когда в университете защищал диплом, где половина цифр была чужими. Но потом его понесло. Он говорил о том, что понял: его скромность, его «я ничего не достоин», его философия «всё бесполезно» — это не смирение, это трусость. Он боялся проиграть, поэтому даже не пытался выиграть. Он боялся, что не справится, поэтому делал вид, что не хочет. Но теперь есть она, Рита, и он не имеет права тащить её на дно вместе с собой. «Я не знаю, что я могу, — сказал Клим, и его голос дрогнул. — Я нигде не работал нормально, я нигде не прошёл испытательный срок, я никто. Но если я сейчас не попробую — я буду знать, что предал тебя. А себя я предавал тысячу раз, это не страшно. А тебя — нет. Не хочу».
Рита слушала, не перебивая. Когда он закончил, она встала из-за стола, подошла к окну и долго смотрела на пустой участок. Потом повернулась к нему, и в её глазах он увидел не благодарность и не надежду — он увидел гнев. Настоящий, клокочущий, сдерживаемый с трудом гнев. «Ты знаешь, Клим, — сказала она голосом, который мог резать стекло, — я связалась с тобой, потому что подумала: вот человек, который не притворяется. Который не строит из себя героя, не обещает золотых гор, не врёт о своих чувствах. И это было честно. Но знаешь, что я поняла за этот месяц? Что честность без действий — это просто разновидность лени. Ты честно признаёшь, что ты никто, и на этом успокаиваешься. Ты не пытаешься стать кем-то, потому что это потребует от тебя ломать себя, рисковать, терпеть унижения. А ты боишься унижений больше, чем смерти. Но посмотри на меня — я не железная. Я тоже боюсь. Я боюсь, что замёрзну здесь этой зимой. Боюсь, что моя жизнь так и пройдёт в этой конуре, без смысла, без будущего. Я связалась с тобой, потому что думала: мы стоим друг друга. Два неудачника, которые вместе смогут выкарабкаться. Но чтобы выкарабкаться, нужно не просто лежать в грязи и признавать, что ты там. Нужно встать! А ты не встаёшь. Ты даже не пытаешься! Ты работаешь дворником за семь тысяч, и тебе этого хватает, потому что у тебя нет потребностей выше гречки и чистой тарелки. А у меня есть потребности! Я хочу иногда есть мясо. Я хочу иногда мыться не из ведра, а в душе. Я хочу, чтобы зимой было тепло, даже когда я не топлю печь. И я имею на это право, потому что я живой человек, а не биоробот. А ты бесхарактерный и бесхребетный. Ты — медуза. Ты не золотой, не злой, не вредный. Ты просто студень, который шевелится, когда его толкнут. И я это приняла. Я сказала себе: «Он такой, и мы будем вместе, потому что оба — пропащие». Но теперь я вижу, что я, может быть, ещё не пропащая. А ты — пропащий, если не сделаешь хоть что-то. Только один шаг, Клим. Один. Не надо становиться миллионером. Просто перестань быть тряпкой».
Она замолчала. Клим сидел за столом, белый как мел. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Никто не тыкал его носом в его же собственную бесхребетность так прямо, без прикрас. Он хотел возразить — хотя бы из инстинкта самосохранения. Хотел сказать: «Ты не понимаешь, меня везде проверяли, я проваливал все тесты, я не способен на работу с людьми». Но слова застряли в горле, потому что в глубине души он знал: Рита права. Всё, что она сказала, — чистая правда. Он действительно боялся. Боялся даже попробовать. Он был как человек, который десять лет стоит на краю бассейна, доказывая себе и всем, что вода слишком холодная, вместо того чтобы просто прыгнуть и, может быть, поплыть.
Он не стал ей отвечать. Он не стал оправдываться. Он просто встал, ушёл в предбанник, лёг на раскладушку (Рита спала на матрасе в комнате), накрылся старым пальто и вырубился. Не от усталости — от перегрузки. Слишком много мыслей, слишком много эмоций, которые его мозг, привыкший к чёткой логике, не умел обрабатывать. Он заснул мгновенно, и ему приснился странный сон. Будто он идёт по бесконечной прямой дороге, а вокруг — пустота. Ни деревьев, ни домов, ни людей. И он идёт, и знает, что если свернёт, то либо упадёт в пропасть, либо выйдет к городу. Но он не сворачивает, потому что боится выбрать неправильно. И вдруг позади раздаётся голос Риты: «Клим, не бойся. Любая дорога лучше, чем стоять на месте». Он просыпается в холодном поту. На часах — восемь утра. За окном темно. Рита уже не спит — она сидит на стуле и смотрит на него.
«Ты храпел, — говорит она беззлобно. — Я не стала будить. Выспался?» Клим садится, трёт лицо. Голова тяжёлая, как чугунная гиря. Но внутри — странная, непривычная ясность. Будто кто-то взял и разобрал завал в его голове, разложил мысли по полочкам и сказал: «Вот твои страхи, вот твои оправдания, а вот — факты. Факт: ты можешь умереть от холода. Факт: если ты не начнёшь зарабатывать, Рита уйдёт. Факт: никто, кроме тебя самого, не вытащит тебя из этой ямы». Он вздохнул, как перед прыжком в воду, и сказал: «Рита, прости. Ты права. Я был медузой. Но хватит. Пора уже не дурака валять. Я не знаю, что я придумаю, но я попробую. Хотя бы попробую. Договорились?» Рита посмотрела на него долгим взглядом — недоверчивым, но с крошечной искрой надежды. «Договорились, — ответила она. — Но если ты через месяц не сделаешь ни шага — я уеду. Понял? Я не могу спасать того, кто не хочет спасаться сам. Я и себя ещё не спасла».
Клим кивнул. И впервые за многие годы он не почувствовал страха перед этим кивком. Потому что в его голове уже начала складываться первая, ещё нелепая, но реальная мысль: что, если попробовать зацепиться не вопреки своей работе мусорщика, а благодаря ей? Что, если начать с малого — с того, что он знает, но на ступень выше? Он не собирался бросать метлу завтра же. Он собирался подумать. Но впервые за долгое время это было не бессмысленное теоретизирование, а попытка найти выход. Настоящий, конкретный выход, который может спасти их обоих.
Рита подошла, села рядом с ним на раскладушку и положила голову на плечо. «Ты справишься, Клим, — сказала она тихо. — Просто перестань думать, что ты хуже всех. Ты не хуже. Ты другой. А другим иногда везёт больше, чем обычным, потому что они видят то, чего не видят стандартные люди. Используй это. Хотя бы раз в жизни используй свою странную голову не для того, чтобы строить воздушные замки, а для того, чтобы сколотить сарай». Клим усмехнулся (первая усмешка за долгое время). «Сарай — это по моей части. Я же гидротехник, могу и сарай рассчитать с точностью до миллиметра». Рита фыркнула — и это был уже почти смех. Настоящий, живой, человеческий смех, от которого в промёрзшей времянке стало чуточку теплее.
Снаружи падал снег. Большими, пушистыми хлопьями, закрывая пустой, выкорчеванный участок белым покрывалом. Зима только начиналась, и она обещала быть суровой. Но теперь Клим и Рита знали одно: они больше не будут просто сидеть и мёрзнуть. Они сделают что-нибудь. Даже если это «что-нибудь» окажется очередной ошибкой — лучше ошибиться, чем не попробовать вовсе. Ибо главное поражение — это не провал, а отказ от попытки. Эту простую истину Клим наконец-то принял. Не умом — всем своим продрогшим, уставшим, но вдруг ожившим существом.
Глава 8. Ветер перемен
На следующее утро Клим проснулся затемно, как всегда. Но сегодня он не стал, как обычно, не спеша пить чай и выходить на маршрут с метлой. Он встал, умылся ледяной водой из ведра, надел свою единственную более-менее приличную куртку — не ту, в которой он мёл улицы, а ту, которую нашёл когда-то на барахолке почти новой, берег для особого случая, — и решительно вышел за дверь. Рита спала, он не стал её будить. Но перед уходом написал ей записку на обрывке газеты: «Ушёл к начальнику. Надо поговорить. Не волнуйся. Клим». Положил на стул возле матраса и вышел.
Управляющая компания размещалась в одноэтажном здании бывшего детского сада на въезде в посёлок. Серая кирпичная коробка с вывеской, на которой давно выцвели буквы. Внутри пахло машинным маслом, дешёвым табаком и отчаянием — тем самым, которое свойственно всем бюджетным организациям в российской глубинке. Кабинет начальника находился в конце коридора. На двери висела табличка: «Директор ООО „Чистый двор“ Баранов Филипп Игоревич». Клим знал его в лицо: мужик лет пятидесяти, коренастый, с вечно усталыми глазами и руками, которые помнили не только ручку и компьютерную мышь, но и лопату, и кувалду, и монтировку. Бывший коммунальщик, выбившийся в начальники не столько умом, сколько умением договариваться с администрацией и терпеть всё, что на него сыплется. Клим видел его раз в месяц, когда получал зарплату в конверте. Они обменивались фразами: «Как дела?» — «Нормально». — «Работай». И всё. Никаких личных разговоров, никаких просьб, никаких «зайди потом».
Сегодня Клим постучал. Впервые. Филипп Игоревич крикнул: «Войдите!» — и, когда увидел, кто это, удивился. Откровенно, по-человечески удивился. Его брови поползли вверх. «Клим? — переспросил он, откладывая какую-то бумагу. — Ты что-то потерял? У нас выдача зарплаты через неделю». Клим вошёл, закрыл за собой дверь и, не садясь, начал говорить. Он подготовился ночью — прокрутил в голове каждое слово, как когда-то готовил ответы на экзаменах. Но сейчас слова не шли гладко. Они спотыкались, ломались, выходили хриплыми. Но он говорил. О том, что хочет попросить об одолжении. О том, что не для себя — для Риты. Рассказал, что у него появилась женщина. Что они живут вдвоём в холодной даче без дров. Что зима на носу. Что его семи тысяч на двоих не хватает даже на то, чтобы не мёрзнуть. И что он, Клим, наконец понял: так больше нельзя. Что его скромность и неумение просить — не добродетель, а порок, который убивает его и может убить её. «Филипп Игоревич, — сказал он, сглотнув ком в горле, — я хочу работать не только дворником по улицам. Я хочу на полигон. На мусорный полигон. Сортировка, тяжёлая техника, что угодно — там платят больше. Я знаю, что вы курируете и полигон. Возьмите меня туда. Хотя бы подсобником. Я не подведу. Я не пью, не курю, не ворую. Я раньше не просил, потому что не считал себя достойным. А теперь считаю. Потому что если я не буду достойным, она уйдёт. А я без неё жить не хочу».
Он замолчал. Филипп Игоревич смотрел на него долгих десять секунд. Потом откинулся на спинку стула, достал из пачки сигарету, но закуривать не стал — покрутил в пальцах и сунул обратно. «Слушай, Клим, — сказал он, и голос его звучал не насмешливо, а скорее озадаченно. — Ты знаешь, сколько я тебя знаю? Года три, наверное. И всё это время ты был идеальным дворником. Тихо, спокойно, без выкобенивания. Метёшь свой участок — чисто, аккуратно, без нареканий. Никогда не просил ни повышения, ни премии, ни даже новой метлы — сам покупал, когда старая изнашивалась. Я думал, ты философ какой-то или бывший заключённый, которому и так хорошо. А ты, оказывается, особенный? Почему ты молчал всё это время? Почему не просил? Почему довольствовался малым, когда мог хотя бы попробовать?»
Клим опустил глаза. Потом поднял. И сказал правду — ту, которую не говорил никому, даже Рите: «Потому что я всю жизнь считал, что ничего не заслуживаю. Что любая моя просьба — это наглость. Что если я попрошу большего, то меня засмеют, проверят, провалят и выкинут на помойку. Я привык быть на помойке, Филипп Игоревич, извините за каламбур. Но теперь... теперь я понял, что есть человек, который заслуживает лучшего. И ради неё я готов просить. Даже если меня пошлют. Даже если не получится. Я хотя бы попробовал. А не пробовать — это теперь для меня не вариант».
Филипп Игоревич молчал. Он смотрел на Клима — на его небритую щетину, на старую куртку, на руки, покрытые трещинами от постоянной работы на холоде — и что-то в нём переворачивалось. Может быть, он вспоминал себя двадцать лет назад, когда тоже боялся просить, тоже довольствовался малым, пока не понял, что так можно и жизнь пройти мимо. А может быть, он просто увидел в этом странном, неловком парне не дворника, а человека. Настоящего, который наконец-то сбросил броню из молчания и безразличия. Филипп Игоревич вздохнул, почесал затылок и сказал: «Ладно. Я подумаю. У нас на полигоне как раз две недели назад человек уволился — пошёл в охранники в супермаркет, сказал, что мусорка — это не для человеческого достоинства. Место есть. Но туда просто так не берут. Нужна медкомиссия, нужно разрешение, нужно, чтобы начальник полигона тебя одобрил. Я с ним поговорю. Только... ты готов к тому, что там не метла, там экскаваторы, бульдозеры, вонь, грязь, бычки со шприцами? Там люди пьют на рабочем месте, потому что не выдерживают. Ты не пьёшь — это плюс. Но ты справишься психически? Ты же у нас тихий, интеллигентный, вон диплом гидротехника на полке пылится, я знаю, мне Семёнов из администрации рассказывал. А мусорка — это жёстко».
Клим кивнул: «Я знаю. Я готов. Я работал на стройках разнорабочим, я видел и не такое. Мне не впервой. А вонь — привыкну. Лишь бы платили». — «Платят там двадцать пять, — сказал Филипп Игоревич. — В три с лишним раза больше, чем ты получаешь сейчас. Плюс переработки, если захочешь. Но и работы — вагон. С восьми до восьми, иногда без выходных. Рита твоя не будет против?» — «Она не будет против, — твёрдо сказал Клим. — Она будет против, если я останусь дворником и мы замёрзнем зимой». Филипп Игоревич усмехнулся — первый раз за разговор. «Ну, смотри. Дай мне свой номер. Я позвоню через пару дней, скажу, что начальник полигона решил». Клим полез в карман и достал свой кнопочный телефон — чёрный, потёртый, с трещиной на экране. Филипп Игоревич взял его в руки, повертел, и его лицо вытянулось. «Это что, твой телефон?» — «Да», — ответил Клим, готовясь к насмешке. Но Филипп Игоревич не засмеялся. Он посмотрел на Клима с каким-то новым, более глубоким интересом. «Клим, а почему у тебя нет смартфона? У нас даже бабки в очереди с айфонами сидят, а ты с этой кнопкой. Ты что, принципиальный?»
Клим растерялся. Он не ожидал этого вопроса. Честно говоря, он никогда не задумывался, почему у него нет смартфона. Просто не было необходимости. Звонки — редкие, от случайных заказчиков подработок. СМС — уведомления от оператора о списании абонентской платы. Ни соцсетей, ни мессенджеров, ни приложений. Он жил в том мире, где смартфон был бы игрушкой, ненужным балластом. Но сейчас, глядя на недоумённое лицо начальника, он понял, что его «необходимости не было» звучит как оправдание. Как признак того, что он добровольно остался в прошлом веке, в то время как все вокруг давно перешли в будущее. «Ну... необходимости не было, — сказал он, и голос его прозвучал не уверенно, а скорее вопросительно. — Я не пользуюсь интернетом, не сижу в соцсетях. Зачем он мне?»
Филипп Игоревич покачал головой: «Ты, Клим, странный. Мне это нравится. Ладно, слушай сюда. У меня тут валяется старый смартфон — «Самсунг», третья модель, но работает. Экран треснутый, но не сильно. Мне подарили новый, а старый жалко выбросить. Забери его. Он тебе пригодится, если будешь на полигоне — там у нас вся связь через ватсап, все наряды, все распоряжения, всё в телефоне. С кнопкой ты там пропадёшь. Заодно научишься интернетом пользоваться. Это не страшно, даже дураки в деревне освоили. А ты — не дурак, ты дикий. Как леший». И он достал из ящика стола запасной телефон, положил на стол. Клим хотел отказаться — по привычке, по старой гордости, которая велела не брать от людей ничего. Но Рита. Он вспомнил её лицо, когда она говорила: «Ты бесхребетный». Взял. «Спасибо, Филипп Игоревич, — сказал он. — Я верну, когда куплю свой». — «Не надо возвращать, — махнул рукой начальник. — Подарок. Считай, аванс за то, что ты три года молча работал и не ныл. Такого работника ещё поискать. Иди. Позвоню через день-два».
Клим вышел из кабинета. В руке он сжимал смартфон — тяжёлый, непривычно гладкий, с тёмным экраном. Вышел на улицу. Снегопад прекратился, выглянуло солнце, и белый покров искрился так ярко, что глазам было больно. Он пошёл домой, но шёл не обычной дорогой — он сделал крюк, прошёл через пустырь, где никто не ходил. Ему нужно было побыть одному. Нужно было переварить то, что случилось. Он попросил. И его не послали. Его выслушали. Ему дали шанс. И даже телефон подарили. В его голове, привыкшей к чётким категориям («успех» — «провал», «да» — «нет», «принят» — «отвергнут»), происходило нечто странное. Система координат трещала по швам. Оказывается, люди могут сказать «да» не потому, что ты им нужен, а просто потому, что ты попросил. Оказывается, можно быть тихим дворником три года, а потом вдруг прийти и попросить — и тебя услышат. Оказывается, его молчание все эти годы не было стратегией выживания — оно было трусостью. Самой обычной, заурядной трусостью, которую он называл скромностью и нежеланием обременять.
Но сейчас, когда он это осознал, ему не стало противно от самого себя. Ему стало легко. Странно, непривычно легко. Будто он нёс на плечах мешок с песком много лет, а потом кто-то разрезал мешок, и песок высыпался. В груди стало пусто, но эта пустота была не той, прежней, давящей и холодной. А новой, чистой, как только что выпавший снег. В этой пустоте можно было что-то построить. Впервые в жизни Клим не боялся пустоты. Он даже почувствовал что-то вроде радости — слабой, неоформленной, ещё не умеющей назвать себя по имени, но вполне реальной.
Он почти бежал к даче. Когда показался знакомый шлакоблочный сарай с шиферной крышей, он увидел Риту. Она стояла на крыльце, закутавшись в его старую телогрейку, и смотрела в сторону дороги. Увидела его — и лицо её, сначала напряжённое, вдруг расслабилось. «Ты вернулся», — сказала она тихо, когда он подошёл. «Я вернулся», — ответил он. И тут же, не снимая куртки, достал из кармана смартфон. «Смотри, что мне дали. Филипп Игоревич подарил. Чтобы я на полигоне связь держал». Рита взяла телефон, повертела в руках, потом подняла глаза на Клима. В её взгляде было не удивление — было что-то более глубокое. Какое-то понимание того, что этот странный, неловкий, замкнутый человек только что перешагнул через себя. Через свой главный страх — попросить. «Ты поговорил с ним? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Что он сказал?» — «Сказал, подумает. Но место есть. И он почти согласился. Я чувствую. Рита, я не знаю, получится ли. Но я попробую. Я правда попробую». Рита молчала секунду. Потом шагнула к нему, обняла — первый раз за всё время их знакомства по собственной инициативе, не в ответ на его неуклюжую попытку утешить, а просто так, потому что захотелось. Клим замер. Его руки повисли вдоль тела, как плети, потом одна рука медленно, будто боясь обжечься, поднялась и легла ей на спину. Они стояли так посреди снежного двора, у покосившегося крыльца, и молчали. Сорока на заборе стрекотала, где-то лаяла собака, но эти звуки не мешали. Они были фоном для того, что происходило между ними: не слова, не обещания, а простое, человеческое «мы вместе, и это главное».
Потом они вошли в дом. Клим затопил печь. Рита сварила картошку — последнюю, но об этом никто не сказал. Они сели ужинать, и разговор их был не про работу, не про деньги, не про будущее. Они говорили о пустяках: о том, что сорока, наверное, свила гнездо где-то рядом, о том, что снег лёг хорошо, ровно, без наста, о том, что завтра, может быть, будет оттепель. И в этих пустяках было больше мира, чем во всех их предыдущих разговорах о смысле жизни и безнадёжности бытия. Потому что мир приходит не от глобальных решений, а от того, что два человека сидят рядом у горячей печки и знают, что сегодня им не холодно, не голодно и не одиноко. А больше пока и не надо.
Вечером, ложась спать, они уже не лежали на разных концах матраса, отвернувшись друг от друга. Клим впервые за долгое время не чувствовал ни стеснения, ни неловкости. Он просто лёг рядом, Рита положила голову ему на плечо, и они заснули. Не отрешённо, как раньше, когда каждый засыпал в своей пустоте, а мирно. Спокойно. С чувством, что завтрашний день может принести что-то новое. И это новое не пугало, а скорее интриговало. Печь прогорела к утру, но в этот раз они не проснулись от холода. Или проснулись, но не захотели вставать, потому что впервые было тепло не от дров, а от того, что рядом — живой человек, который не уйдёт завтра, если ты не сделаешь чего-то сверхъестественного. Который останется, даже если ты просто будешь собой. Но уже не прежним собой, а новым — тем, кто научился просить.
Клим закрыл глаза и подумал: «Вот оно, наверное, и есть счастье. Не когда у тебя всё есть, а когда ты перестал бояться, что у тебя ничего не будет». И с этой мыслью он провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений — первый такой за много лет.
На столе, у окна, лежал чужой смартфон. Чёрный экран молчал, но скоро на нём загорится первое сообщение, которое изменит их жизнь. Клим этого не знал, но он был готов. Впервые за тридцать пять лет он был готов к переменам не как к неизбежному злу, а как к возможности. И это, пожалуй, было важнее любой работы, любого полигона и любых денег. Потому что человек, который научился просить, уже не никто. Он — тот, кто имеет право на место в этом мире. Даже если это место — на мусорном полигоне.
Глава 9. Цифровой ликбез
Он не стал откладывать. Это было, пожалуй, самым удивительным для самого Клима — отсутствие привычного «подумаю до завтра, а завтра ещё подумаю». Вернувшись от Филиппа Игоревича, он в тот же вечер, едва Рита уснула, достал смартфон, вынул сим-карту из своего кнопочного аппарата — крошечный кусочек жёлтого пластика, который служил ему верой и правдой лет семь, — и вставил в новое устройство. Экран засветился, телефон завибрировал, и на нём появилось приветственное сообщение оператора. Клим сидел на табуретке у печки, тусклый свет падал на дисплей, и он вглядывался в непривычную картинку, как первобытный человек, которому показали зажигалку.
В углу экрана, рядом с показаниями часов, он заметил значок «4G». Он не знал, что это значит, но догадывался, что это как-то связано с Интернетом. Рядом с ними, чуть выше, время от времени появлялись две разнонаправленные стрелки — одна вверх, другая вниз. Они загорались, мигали пару секунд и гасли, потом снова загорались. Рандомно, как казалось Климу. Никакой системы. На его старом телефоне было просто несколько делений, показывающих уровень сигнала — больше палок, лучше связь. А тут — целый код, который он не понимал.
Он не стал будить Риту, но утром протянул ей телефон и спросил, стараясь не выглядеть полным идиотом: «Рита, а что это за стрелки? И что значит 4G? У меня на кнопочнике такого не было». Рита взяла телефон, посмотрела и не удержалась от улыбки. «Клим, это индикатор мобильного интернета. 4G — это четвёртое поколение сотовой связи, скорость передачи данных. Стрелки показывают, идёт обмен данными: вверх — ты что-то отправляешь, вниз — принимаешь. На кнопочнике у тебя был только голос и SMS, а здесь — целый мир. Поздравляю, ты в XXI веке». Клим нахмурился — не от недовольства, а от сосредоточенности. Он пытался запомнить: 4G — скорость, стрелки — обмен. Вроде несложно. Но что значит «обмен данными»? Какими данными? И куда они идут?
Рита, видя его растерянность, начала объяснять на пальцах, без технических деталей, как учила когда-то свою маму. «Представь, что твой телефон — это почтовый ящик, но не обычный, а волшебный. Ты можешь отправить письмо в любую точку мира за секунду, и тебе могут ответить так же быстро. Интернет — это бесконечная сеть таких ящиков. 4G — это скорость, с которой письма летают. Стрелки — это когда письмо отправляется или приходит. Всё просто». Клим кивнул, хотя в его голове уже начали выстраиваться вопросы: «А кто несёт письма? А если два письма столкнутся? А как они находят адресата?» Он подавил в себе зануду-теоретика и принял объяснение как достаточное. Хватит. На первый раз хватит.
В этот момент телефон пиликнул. На экране высветилось SMS от оператора — «Билайн», его оператора, с которым он был лет 10, потому что когда-то другого не было, а менять лень. Текст гласил: «Примите настройки Интернета». И вслед за этим пришло второе сообщение — непонятного формата, не текст, а какой-то технический код, ссылка, набор символов, которые Клим не мог прочитать. Он растерянно посмотрел на Риту. «Это что за ерунда?» Рита взяла телефон, прочитала и объяснила: «Это конфигурационное сообщение. Технология Smart Messaging. Оператор сам настраивает твой телефон для выхода в интернет. Надо сохранить настройки и перезагрузить аппарат. Нажми сюда, потом сюда, потом „Сохранить“». Клим, как робот, выполнял команды. Его толстые, неуклюжие пальцы, привыкшие к лопате и метле, с трудом попадали по маленьким иконкам. Он нажал не туда, выругался про себя, Рита терпеливо сказала: «Отмени, вот здесь кнопка „Назад“». Он отменил, попробовал снова. Сохранил. Перезагрузил телефон.
Чёрный экран, логотип «Samsung», долгая загрузка — и вот снова рабочий стол. И тут же — новое SMS. «У Вас активирован стартовый пакет Интернета. Тариф „Первый гигабайт“. Осталось 20 ГБ трафика. Стоимость — 90 рублей. Спасибо, что вы с нами!» Клим выпучил глаза. Двадцать гигабайт? Что это такое? Он перечитал сообщение три раза, но цифры не складывались в осмысленную картину. Рита, которая стояла за его плечом и тоже читала, рассмеялась. «Тебе повезло, Клим. Билайн дарит стартовый пакет — 20 гигабайт за смешные деньги. Обычно столько стоит 2 или 5 ГБ на месяц, а тут сразу 20. Но ты должен понимать, что такое гигабайт». Она села рядом и начала объяснять, как считаются трафик, мегабайты, гигабайты, что тысяча мегабайт — это один гигабайт, а двадцать гигабайт — это, например, можно посмотреть около двадцати фильмов в неплохом качестве, или прослушать тысячу песен, или просто «сидеть в интернете» целый месяц, если не скачивать тяжёлые файлы.
Клим слушал и чувствовал, как у него начинает трещать голова. Не от боли — от информационной перегрузки. За последние сутки он узнал больше нового, чем за предыдущие 5 лет. Смартфон, мобильный интернет, 4G, трафик, гигабайты, настройки — всё это валилось на его неподготовленный мозг, как камни с горы. Но он не отступал. Он вцепился в этот телефон, как утопающий в спасательный круг, и понимал, что если сейчас не разберётся, то так и останется дворником с кнопкой навсегда.
Не прошло и десяти минут после активации стартового пакета, как пришло ещё одно SMS. На этот раз — рекламное, но очень вовремя. «Билайн» предлагал сменить тариф на «Всё в одном за 399». Условия: 50 гигабайт интернета, 600 минут на звонки по России, 300 SMS. В месяц. За 399 рублей. Клим перечитал и посмотрел на Риту. «Это выгодно?» — спросил он. Рита кивнула: «Очень выгодно. Особенно если ты собираешься искать работу через интернет, отправлять резюме, пользоваться картами и мессенджерами. Пятьдесят гигабайт — это с запасом, даже если ты будешь смотреть видео. Переходи».
Клим перешёл. Процесс занял минуту — он отправил команду, получил подтверждение, и его тариф сменился. На балансе теперь было 50 ГБ, а списалось 399 рублей. Деньги для него немалые, но Рита убедила: «Это инвестиция. В новую жизнь». Он согласился, хотя внутри всё сжималось от мысли, что он потратил почти две своих дворницких смены на что-то, чего не видел и не понимал до конца.
Теперь предстояло самое сложное — настроить телефон так, чтобы он не сжирал трафик впустую. Рита, знакомая с удалёнкой и мобильным интернетом, как свои пять пальцев, взяла управление в свои руки. Она показывала, где какие галочки снять. «Вот здесь — автоматические обновления приложений. Отключай. Иначе телефон сам скачает всё, что ему вздумается, и твои гигабайты улетят за ночь. Вот здесь — фоновый режим для приложений. Тоже отключай, если не пользуешься. Вот здесь — синхронизация данных. Оставь только самое нужное». Клим, как послушный ученик, выполнял команды. Его палец дрожал от напряжения — он боялся нажать не туда и всё сломать. Рита была терпелива. Она не торопила, не высмеивала. Она просто ждала, пока он найдёт нужную кнопку, и если ошибался — мягко поправляла.
В какой-то момент Клим случайно нажал «Загрузить все обновления» — потому что телефон сам предложил, а он по старой привычке согласился, не глядя. Настройка по умолчанию. Рита вздохнула, но без раздражения. «Отмени, пока не поздно. Вон там, крестик. Обновления сожрут гигабайты, а тебе они не нужны. Работает — и ладно. Обновишься, когда будет вайфай». Клим отменил, но 2 гигабайта из двадцати стартовых уже улетели вникуда. Он посмотрел на счётчик потраченного трафика и ему стало физически больно. Два гигабайта! Это же, по объяснениям Риты, два фильма! Или целая куча музыки! А ушли на какую-то ерунду, которую он даже не видел. Рита похлопала его по плечу: «Не парься. Это плата за обучение. Все через это проходят. Главное, что ты теперь знаешь, как отключать автообновления».
Оставшуюся часть дня Клим учился работать с Android. Версия была не новая — восьмая, но для него и она была космосом. Он узнал, что такое браузер Chrome («это программа для просмотра сайтов, как окно в Интернет»), что такое приложения («маленькие программы, каждая для своего дела — карты, погода, поиск работы»), что такое Play Market («магазин, где скачивают приложения, но пока туда не лезь, трафик береги»). Голова его трещала. Новые слова, новые понятия, новые действия — всё это укладывалось в мозг, который последние десять лет работал в режиме энергосбережения. Странное дело — Клим не чувствовал усталости. Он ощутил азарт. Впервые в жизни у него было ощущение, что он осваивает что-то реально полезное, а не очередную абстрактную теорию, которая никуда не приведёт.
Он сам, без подсказок, открыл браузер и начал водить пальцем по экрану. Страница скроллилась вверх-вниз. Он улыбнулся — получилось. Потом попробовал набрать в поисковой строке «работа в посёлке» — набирал медленно, одним пальцем, как в старых фильмах про бабушек, осваивающих компьютер. Реклама вылезала отовсюду, страницы подвисали — телефон старый, оперативной памяти мало. Но Интернет работал. Он нашёл несколько вакансий, прочитал их, даже позвонил по одной — не взяли, сказали, что нужен опыт. Но сам факт того, что он позвонил! Без страха, без привычного «я не справлюсь». Просто набрал номер и спросил. Это было маленькая, почти незаметная победа, но Клим её запомнил.
Вечером они с Ритой строили планы. Решили, что завтра с утра Клим зарегистрируется на портале «Труд Всем» — Центре занятости, и на Госуслугах, потому что без них сейчас никуда, даже за паспортом не сходишь. Рита, открыв ноутбук (свой старый, который она привезла с собой), показала ему, как заполнять формы, как подтверждать номер телефона, как привязать учётную запись к СНИЛС. Клим делал всё сам, но под её контролем. Когда он вбивал свои данные, телефон вдруг пиликнул — пришло SMS от оператора: «Ваш номер не верифицирован на портале Госуслуг. Для продолжения работы подтвердите личность в любом центре обслуживания». Клим посмотрел на Риту. Она нахмурилась. «Это из-за нового закона. Все номера должны быть привязаны к паспорту через Госуслуги, иначе отключат. Ты что, не подтверждал?» — «Нет», — честно сказал Клим. «Чудом не лишился номера, — покачала головой Рита. — Ладно, завтра поедем в МФЦ, подтвердим. Заодно и паспорт покажешь, и СНИЛС». Клим кивнул. Ещё одно дело. Ещё одно новое слово — МФЦ. Его жизнь вдруг стала расписанием, а не пустотой.
К концу дня он зашёл на сайт «Билайна», в личный кабинет. Там, на красивой цветной панели, отображался остаток трафика: 46 ГБ из 50. Два ушло на обновления, ещё два — на серфинг и регистрацию. Он вздохнул, но не расстроился. Рита сказала, что это норма, что остатка хватит на месяц с лихвой. Он разместил резюме — не только на полигон (о котором ещё не было ответа от Филиппа Игоревича), но и на другие вакансии: разнорабочий на склад, подсобный на стройку, оператор котельной (там нужно было образование, и его гидротехнический диплом вдруг мог пригодиться). Каждое резюме он заполнял вдумчиво, как когда-то — курсовые работы. Писал о себе правду: «Высшее образование, опыт физического труда, дисциплинирован, не пью, не курю. Ищу работу с достойной оплатой, готов к переработкам». Без лжи, без прикрас. Просто факты.
И вдруг, когда он уже хотел закрыть ноутбук, его осенило. Он посмотрел на Риту и сказал: «Я не хочу больше быть Климом». Рита не поняла. «Ты о чём? Ты же сам выбрал это имя вместо Климафана». — «Выбрал, — кивнул Клим. — Но это всё ещё не то. Клим — уменьшительное от Климафана. А я хочу другое имя. Настоящее. Простое, сильное, без дурацких исторических флёров. Я хочу сменить имя по паспорту. В следующем месяце. Как придут деньги с первой нормальной работы». Рита сначала подумала, что он шутит. Потом посмотрела в его глаза — серьёзные, сосредоточенные, без тени улыбки — и поняла, что нет, не шутит. И рассмеялась. Не над ним, а от неожиданности. «Ты что, серьёзно? Сменить имя? В тридцать пять лет?» — «Серьёзно. Я всю жизнь носил имя, которое выбрали за меня родители, которые меня не понимали. Оно всегда было чужим. Сначала Климафан — это звучало как приговор. Потом Клим — лучше, но всё ещё не моё. Я хочу быть... не знаю... Дмитрием. Или Андреем. Или просто Вадимом. Чем-то обычным, невыдающимся, но моим. Чтобы никто не спрашивал: „О, а у тебя имя редкое, а что оно значит?“ — потому что мне надоело быть редким. Я хочу быть обычным мужиком, который сам выбрал своё имя». Рита перестала смеяться. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, потом вздохнула: «Хозяин — барин. Ты мужчина, решай сам. Я поддержу. Но предупреждаю: процедура долгая, платная, с бумажками. И привыкнуть к новому имени будет тяжело». — «Привыкну, — сказал Клим твёрдо. — Я ко всему привык. А к хорошему — тем более».
Система координат в его голове рушилась окончательно и бесповоротно. Ещё неделю назад он считал себя никчемным, ненужным, обречённым на прозябание дворником до конца дней. А сегодня он — обладатель смартфона, пятидесяти гигабайт интернета, учётной записи на Госуслугах и планов на смену имени. Он — человек, который разместил резюме. Который не побоялся позвонить по объявлению. Который признал, что был неправ. Который... который, чёрт возьми, почувствовал себя мужиком. Не чудаком на букву М, не неудачником, не теоретиком-занудой, а просто мужчиной, который сам волен выбирать, как ему меняться и развиваться. Это чувство было настолько новым, настолько оглушительным, что у него закружилась голова. Но не от страха — от свободы.
Они сидели на матрасе, обнявшись. Печь прогорела, но в комнате было тепло — от их тел, от их дыхания, от того, что между ними больше не было стены. Клим сказал: «Рита, я даю тебе слово. Я вытащу тебя из этого болота. Не только себя — и тебя. Мы вместе выберемся. Я не знаю, как, но я сделаю всё, что могу. И даже больше». Рита молчала. Потом её плечи дрогнули, и он понял, что она плачет — тихо, без всхлипов, как плачут люди, которые слишком долго сдерживались. Она уткнулась ему в грудь и прошептала: «Я верю. Я, наверное, сошла с ума, но я верю. Ты — единственный, кто меня понял. Мы нашли друг друга. Мы больше не расстанемся, Клим. Кто бы ты ни был — Клим, Климафан, или новый Вадим, или Андрей — мы вместе». Он обнял её крепче. И в этом объятии не было ничего эротического или страстного. Было что-то более важное: обещание. Немой договор двух потерянных людей, которые решили искать дорогу не поодиночке, а вдвоём.
«Рита, — сказал он тихо, — спасибо тебе за вчерашнюю ссору. Ты была права. Я был тряпкой. Медузой. Но больше не буду. Я не умею быть другим — я просто буду делать. Шаг за шагом. Маленькими шагами. И первый шаг — это уже сделан. Спасибо, что ты меня толкнула». Рита подняла голову, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и слабо улыбнулась. «Ты сам себя толкнул, Клим. Я просто стояла рядом и кричала. Иногда человеку нужен кто-то, кто прокричит ему правду в лицо, чтобы он проснулся. Ты проснулся. Теперь не засыпай обратно». — «Не засну», — пообещал он. И они замолчали, потому что слова больше были не нужны. Тишина была наполненной — новой информацией, новыми планами, новыми надеждами. До признаний в любви было ещё далеко — они оба это понимали. Любовь — это не вспышка в первую неделю знакомства. Любовь — это когда два человека выдержали ссору, признали свои ошибки и не разбежались. А они выдержали. И не разбежались. Значит, начало было заложено. Настоящее, крепкое, живучее начало, которому не страшны ни холод, ни бедность, ни мусорные полигоны.
Клим лёг на спину, уставился в потолок и подумал: «Интересно, кем я буду через год. И буду ли я вообще». И эта мысль, которая раньше вызвала бы только уныние и безразличие, теперь звучала как вызов. Как приглашение к приключению. Он улыбнулся в темноте. Первый раз за долгие годы — сознательно, без причины, просто потому, что внутри вдруг стало легко, как после долгой болезни, которая наконец отпустила. Рядом сопела Рита. За окном сыпал снег. А где-то в Сети уже висело его резюме, и через несколько дней — Клим это чувствовал — телефон зазвонит. И это будет звонок, который всё изменит.
Но это будет уже завтра. А сегодня — сегодня они просто были вместе. И этого было достаточно.
Глава 10. Очистные
Утро началось не с кофе — кофе не было уже вторую неделю. Оно началось с вибрации. Смартфон, лежавший на табуретке возле матраса, задрожал, засветился экраном и издал звук, которого Клим раньше не слышал — короткий, настойчивый писк, похожий на сигнал будильника, только чужой. Он сел, потёр лицо, взял телефон. На экране высветилось: «Gmail. 3 новых письма». Он разблокировал экран — к утру вторника он уже более-менее освоил эту процедуру, хотя пальцы всё ещё промахивались мимо нужных цифр, — и открыл почту. Сердце ёкнуло. Три письма от разных отправителей, и все — ответы на его резюме, разосланные вчера вечером.
Первое: «ООО „СтройРегион“, вакансия „подсобный рабочий на стройку“. Приглашаем на собеседование завтра в 10:00 по адресу...» Второе: «ИП Кузнецов, ремонт квартир, требуется разнорабочий. Звоните по телефону, договоримся о встрече». Третье: «Управляющая компания „ЖилСервис“, нужен мастер на участок по благоустройству. Рассмотрим кандидатов с техническим образованием». Клим перечитал каждое письмо по два раза, боясь поверить. Ему писали. Ему отвечали. Не игнорировали, не посылали в чёрный список — приглашали на собеседования. Он трясущимися руками начал набирать ответы, медленно, одним пальцем, как вчера, стараясь не допускать ошибок. «Здравствуйте, спасибо за приглашение. К сожалению, я не могу подойти завтра, так как нахожусь в другом городе. Могу в пятницу или понедельник. С уважением, Клим». Отправил. Второе письмо — просто перезвонил по указанному номеру, но трубку не взяли, сбросил на автоответчик. Третье — написал аналогичный ответ.
Рита проснулась от его возни. «Что случилось? — спросила она сонным голосом. — Ты чего вскочил?» — «Мне ответили, — сказал Клим, и в его голосе было столько изумления, будто он увидел пришельца. — Три конторы. Зовут на работу». Рита села, её глаза расширились. «Это же здорово! Ты едешь?» — «Завтра не могу — поздно. На пятницу договорился. Но...» Он не договорил, потому что телефон снова зазвонил. На этот раз — обычный звонок. Номер был знакомый, определился: «Филипп Игоревич». Клим нажал «Ответить» — это он уже умел.
«Клим, привет, — голос начальника звучал устало, но бодро. — Слушай, я насчёт твоего предложения. На полигон я тебя не отправлю». Сердце Клима ухнуло в пятки. «Почему?» — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. «Потому что есть вариант получше. Или хуже — как посмотреть. У нас на очистных сооружениях человек нужен. Работа — жесть. Вонь, химия, осадки, иловые карты. Но платят тридцать пять. С проживанием в общаге, с питанием в столовой. Правда, условия — не курорт. Но если тебе реально нужны деньги — это твой шанс. Полигон — это дворник навырост. А очистные — это уже производство. Там и карьерный рост есть, и доплаты за вредность. Что скажешь?»
Клим замер. Очистные сооружения. Он знал, что это такое — по университету, по лекциям, которые он слушал когда-то. Биологическая очистка, отстойники, аэротенки, хлораторная, обезвоживание осадка. Это была его специальность. Гидротехническое образование, которое пылилось на полке, вдруг переставало быть бесполезным. Но грязно, вонюче, тяжело. Однако тридцать пять тысяч — в пять раз больше, чем он получал дворником. И общежитие. И столовая. Он посмотрел на Риту. Она смотрела на него в упор, не дыша. «Я согласен, — сказал Клим, не раздумывая больше ни секунды. — Когда выходить?» — «Завтра утром. Микроавтобус от конторы в семь ноль-ноль. Довезёт до места. Там вас расселят, введут в курс. Документы возьми с собой — паспорт, СНИЛС, диплом. Да, диплом пригодится — может, оформят не разнорабочим, а оператором. Это и зарплата выше, и ответственность. Ты ж гидротехник всё-таки, не хрен собачий». Клим кивнул, хотя Филипп Игоревич его не видел. «Спасибо. Я приду». — «Давай, Клим. Не подведи». Трубка замолчала.
Клим опустил телефон и посмотрел на Риту. «Я еду завтра на очистные. В общежитие. Надолго — наверное, на вахту. Не знаю, как там с графиком». Рита молчала минуту. Потом сказала тихо, но твёрдо: «Я еду с тобой». Клим опешил. «Ты что? Там работа не для тебя. Там осадки, химия, мужики пьющие. Ты будешь там одна, я на смене. Зачем?» — «Затем, что в доме нечего есть, — ответила Рита жёстко. — Ты посмотри на наши запасы. Мешок гречки на донышке, банка тушёнки просроченная, картошка кончилась вчера. Если ты уедешь на вахту, я останусь здесь одна. Без денег, без еды, без дров. Я помру с голоду, Клим. Или превращусь в костлявую дистрофичку, пока ты будешь там зарабатывать. Я не хочу умирать. И не хочу быть тебе обузой здесь, ожидая подачки. Я поеду с тобой. Если для меня там не будет работы — я буду сидеть в общаге, готовить, стирать, создавать быт. Но я не останусь здесь одна. Не проси». Голос её дрожал, но в нём было железо.
Клим хотел возразить. Напомнить ей, что у неё есть подработка в библиотеке — копейки, но хоть что-то. Но он посмотрел в её глаза и понял: бесполезно. Рита боялась не холода и не голода — она боялась одиночества. Того самого, которое Клим знал так хорошо. Остаться одной в пустой даче, без связи, без перспектив, с одним мешком гречки — это было хуже, чем мусорный полигон. Он вздохнул. «Хорошо. Но ты должна понимать — я не знаю, как нас примут. Общага — одна комната на четверых. Ты готова жить с тремя мужиками?» — «Я готова жить с тобой. А остальные — соседи, как соседи. Не впервой. Я в студенчестве в общаге жила, знаю, что это такое. Лишь бы не холодно и не голодно». Клим покачал головой, но спорить не стал. Он вспомнил вчерашнюю ссору, свои обещания, её слёзы. Если он сейчас скажет «нет», то всё, что они построили за последние недели, рухнет. А он не мог этого допустить.
Они собрались быстро. У Клима было одно богатство — старый рюкзак, в который влезли смена белья, тёплая кофта, кружка, ложка, диплом в пластиковой папке, паспорт и СНИЛС. Рита упаковала свой ноутбук (не бросать же здесь), пару футболок, джинсы, расчёску и зубную щётку. Всё это поместилось в её сумку, которая теперь висела на плече. Клим посмотрел на дачу, на пустой участок, на заснеженные окна. Он знал, что, вероятно, больше сюда не вернётся. И не жалел. Это место было его тюрьмой, которую он сам себе построил. Тюрьмой из одиночества, гордости и страха. Он закрыл дверь — замок не защёлкнулся, сломанный уже год, — и они пошли к конторе.
Филипп Игоревич сидел в своём кабинете, пил кофе. Когда Клим вошёл, а за ним, чуть робея, шагнула Рита, начальник поднял брови. Но не удивился — скорее, насторожился. «Это кто с тобой, Клим?» — «Это Рита, — сказал Клим, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на гордость. — Моя женщина. Она едет со мной». Филипп Игоревич перевёл взгляд на Риту, окинул её быстрым, оценивающим взглядом — худую, в старой куртке, с большими усталыми глазами. «Ты понимаешь, что это производство? Не санаторий. Мужчины там работают, и условия — не для дам». Рита выпрямилась. «Я не дама, Филипп Игоревич. Я баба, которая не хочет помирать с голоду в холодной избе. Если для меня там не найдётся работы — я буду ждать Клима в общаге, готовить, убирать. Я не буду мешать. И не буду плакаться. Только не разлучайте нас, пожалуйста». В её голосе была такая смесь отчаяния и достоинства, что Филипп Игоревич крякнул, почесал затылок и сказал: «Ладно. Была не была. В общаге комнаты на четверых — там как раз два места свободных, двое мужиков уже живут. Скажу завхозу, чтобы поселил вас вместе, а соседей попросит быть потише. Но предупреждаю — мужики там простые, не интеллигентные. Матерятся, курят в комнате, пьют иногда. Выдержите?» — «Выдержим», — сказали Клим и Рита одновременно.
Филипп Игоревич дал им направление, объяснил, что в семь утра от конторы отходит микроавтобус, довозит до очистных (час езды по трассе), там их встретит мастер. Сказал, что столовая при предприятии — для работников бесплатно (хотя бы раз в день), а за остальное — извините, свой карман. И, помолчав, добавил: «Клим, ты не подведи. Я за тебя перед начальством слово сказал. Докажи, что ты не просто дворник с метлой, а мужик с головой. И Рита... вы там держитесь. Если что — звоните». Они поблагодарили и вышли.
Всю ночь они почти не спали — не от волнения, а от предвкушения. Клим несколько раз перечитывал список документов, проверял, на месте ли диплом. В пять утра они уже стояли на остановке у конторы. Снег валил хлопьями, было темно, фонари не горели. Рита дрожала — то ли от холода, то ли от нервов. Клим обнял её, прижал к себе. «Всё будет хорошо», — сказал он, хотя сам не был в этом уверен ни на грамм. Но врать он уже умел — не из корысти, а из желания успокоить.
Микроавтобус приехал без пяти семь. Старый «Форд Транзит», жёлтый, с облезшей краской, в салоне пахло соляркой и дешёвыми сигаретами. Внутри сидели уже четверо мужиков — в робах, в шапках-ушанках, с суровыми лицами людей, которые работают руками и не жалуются на жизнь. Клим и Рита сели на свободные места сзади. Мужики покосились на них, но ничего не сказали — в вахтовых автобусах не принято задавать лишние вопросы. Через час тряски, когда рассвело, показались очистные сооружения. Это был целый городок: бетонные резервуары, трубы, насосные станции, административное здание, серые двухэтажные общежития. Всё это было заметено снегом, окутано паром — вода на морозе парила — и издавало запах, который невозможно описать словами. Это была смесь сероводорода, аммиака, старой канализации и химических реагентов. Рита, выйдя из автобуса, сначала зажала нос, но потом опустила руку — дышать-то надо, привыкнешь. Клим же втянул воздух ноздрями и... улыбнулся. Запах осадка, ила, сточных вод — это был запах его профессии. Той, которую он забыл, но которая ждала его все эти годы.
Мастер — дядька лет пятидесяти, по имени Геннадий Степанович, с красным лицом и глазами, которые всё замечали, — встретил их у проходной. Он посмотрел в бумаги, потом на Клима, потом на Риту. «А это кто с тобой?» — «Супруга, — сказал Клим — неожиданно для самого себя. — Будет здесь, пока я на смене. Некуда ей больше ехать». Геннадий Степанович хмыкнул, но спорить не стал — мало ли, жизнь бывает всякая. Отвёл их в общагу, показал комнату. Номер 317, на третьем этаже. Внутри — железные кровати (четыре штуки), тумбочки, платяной шкаф, на окне занавески, которые помнили ещё советские времена. Чисто, но убого. В углу — стол, на столе — чайник электрический (общий). Два соседа уже были на месте — мужики лет под сорок, Виктор и Сергей, оба работяги с этого же предприятия. Виктор — плотный, молчаливый, с татуировкой на руке «Не влезай — убьёт». Сергей — худой, подвижный, говорливый. Они встретили новичков без энтузиазма, но и без враждебности. «Располагайтесь, — буркнул Виктор и кивнул на свободные койки. — Матрасы там, бельё у завхоза возьмите». И уткнулся в телефон.
Клим оформил документы, подписал трудовой договор — срочный, на три месяца с испытательным сроком. Должность: «оператор очистных сооружений (стажёр)». Зарплата — 35 000, плюс северные (хоть это и не Север, но коэффициенты были), плюс за вредность. В столовой дали талоны на питание — один комплексный обед в день. Клим спросил, может ли Рита тоже получать талоны. Ему ответили: «Нет, только работники». Он вздохнул, но не расстроился — потом что-нибудь придумает.
К обеду выяснилось, что в карманах у них с Ритой — ровно триста рублей. Мелочь. На эти деньги можно купить пачку макарон и булку хлеба. Клим, сидя на койке, смотрел в стену и чувствовал, как к горлу подступает паника. Но Виктор, тот самый татуированный молчун, вдруг спросил: «Вы чего такие кислые? Не жрамши, что ли?» Клим не хотел признаваться, но Рита опередила: «Да, нечего есть. Дома всё кончилось. С собой взяли только документы». Виктор переглянулся с Сергеем. Сергей вздохнул, полез в тумбочку и вытащил буханку хлеба и палку колбасы. «Жрите, — сказал он, сгружая на стол. — Потом отдадите. Когда появятся деньги». Виктор молча достал из кармана куртки смятую тысячу рублей и протянул Климу. «Держи. Не деньги — так, мелочь. На первое время». Клим растерялся. За всю жизнь никто, кроме Риты, не давал ему денег просто так, без унизительных условий, без процентов, без требования отработать. «Я верну, — сказал он хрипло. — Как получу аванс». — «Вернёшь, — равнодушно сказал Виктор. — Куда ты денешься. А пока жри и не ной. Работать завтра в шесть утра. Не проспи».
Так началась их новая жизнь. Первый рабочий день Клима прошёл тяжело, но без срывов. Геннадий Степанович, мастер, оказался мужиком жёстким, но справедливым. Он провёл Клима по объектам: иловые карты, где высушивается осадок; аэротенки, где бурлит активный ил; хлораторная, где пахнет так, что слезятся глаза. Клим слушал, запоминал, старался не лезть с лишними вопросами, но если спрашивал — то по делу. Его теоретическая база — пять лет гидротехнического факультета — вдруг начала работать. Когда Геннадий Степанович объяснил устройство распределительной чаши первичных отстойников, Клим уточнил: «А у вас гидравлическая нагрузка считается по фактическому притоку или по проектному? Потому что если по проектному, то зимой может быть перегруз по осадку из-за уменьшения температуры сточных вод». Геннадий Степанович уставился на него, как на привидение. «Ты где такое выучил?» — «В политехе, на гидротехническом», — сказал Клим, и впервые в жизни его диплом показался ему не позором, а оружием. Мастер крякнул, почесал затылок и сказал: «Ну, смотри. Знания у тебя есть. Теперь дело за малым — применить их к нашим грязным трубам. Справишься — будешь старшим оператором через полгода. Не справишься — пойдёшь в иловые карты лопатой махать. Решай сам». Клим решил, что лопатой он и так умеет, а вот попробовать применить теорию — это шанс. И ухватился за него, как за соломинку.
Коллеги поначалу косились на «интеллигента», но когда увидели, что Клим не брезгует никакой работой — чистить решётки, отмывать насосы, мерить уровень ила в отстойниках (а это грязнее, чем мусор на улице), — приняли его в свою компанию. В обед в столовой Клим получил свой первый бесплатный обед: суп гороховый, плов с курицей, компот. Он съел всё до крошки и даже попросил добавки — повариха, тётя Зоя, женщина с добрым сердцем, подложила ещё. «Ты, парень, наверное, голодный с дороги? — спросила она, подперев щёку рукой. — Ешь, не стесняйся. У нас завтрак и ужин платные, а обед для работников свой. Если хочешь — я тебе супчику с собой налью, домой отнесёшь, жене своей». Клим чуть не поперхнулся от неожиданности. «Откуда вы знаете, что у меня жена?» — «А все уже знают, — усмехнулась тётя Зоя. — Вахта — деревня маленькая. Слухи быстро бегают. Приехал, мол, новый оператор с бабой, голодные оба, соседи подкармливают. Так что бери, не стесняйся». И сунула ему пакет с едой — контейнер супа, два куска хлеба, пачку печенья. Клим взял, не в силах вымолвить ни слова. На выходе из столовой его догнал Сергей — тот самый сосед по комнате. «Слышь, Клим, — сказал он, затягиваясь сигаретой. — Ты не думай, мы не из жалости. Просто так положено — своих не бросаем. Ты теперь свой. Отработаешь — отдашь, когда сможешь. А сейчас работай и не кисни. Всё наладится». И хлопнул его по плечу так, что Клим едва устоял на ногах.
Вечером он вернулся в комнату с пакетом еды. Рита, которая провела день за уборкой (вымыла полы в комнате, в коридоре, даже на лестничной клетке — просто чтобы занять руки и не сойти с ума), увидела пакет и заплакала. Снова. Но теперь это были слёзы облегчения. «Нас не бросят, Клим, — сказала она, вытирая глаза рукавом. — Здесь другие люди. Не как там, в городе. Здесь проще». — «Здесь грязно, вонюче и тяжело, — ответил Клим. — Но здесь мы не одни. Это странно. Я не привык, что люди помогают просто так». — «А ты привыкай, — сказала Рита. — Пора менять не только имя, но и привычки».
Первая ночь в общежитии. Соседи — Виктор и Сергей — после ужина переглянулись, перекинулись парой фраз и вдруг начали одеваться. «Мы к знакомым, — сказал Сергей. — Там на втором этаже у Юрки комнатушка свободная, койки есть. Переночуем там. А вы располагайтесь, не стесняйтесь. Всё равно завтра рано вставать». Клим хотел возразить, что не надо, что они не помешают, но Рита легонько сжала его руку. «Спасибо, мальчики, — сказала она тёплым голосом, который Клим никогда раньше у неё не слышал. — Вы настоящие люди». Виктор буркнул что-то неразборчивое, Сергей подмигнул, и они вышли, плотно притворив дверь.
Они остались вдвоём. В маленькой комнате на четырёх человек, с железными кроватями, скрипучими матрасами и запахом хлорки. За окном выл ветер, где-то вдалеке гудели насосы очистных. Клим и Рита сидели на одной койке, обнявшись, и говорили. Обо всём. О том, как Клим впервые понял, что его диплом не мусор. О том, как Рита боялась, что её не примут в этом мужском царстве, но приняли — тётя Зоя и соседки по этажу (женщины-лаборантки) уже предложили ей помочь с поиском работы. О том, что зима будет долгой, но теперь не страшной — потому что есть крыша над головой, есть еда и люди, которые не отворачиваются. О том, как странно устроен мир — в городе, где полно возможностей, Клим был никому не нужен, а здесь, вонючем, грязном, забытом богом месте, он вдруг стал «своим».
Они говорили два часа. Или три — время потеряло смысл. Клим рассказал Рите про свою первую смену — как он чуть не упал в отстойник (вовремя ухватился за поручень), как мастер похвалил его за знание гидравлики, как повариха дала еды с собой. Рита рассказала, как ходила в местный магазин (единственный на весь посёлок) и увидела, что цены здесь выше городских — «грабёж среди бела дня», но делать нечего. Как познакомилась с девушкой из лаборатории, Ириной, которая обещала узнать, не нужна ли кому уборщица или помощник повара. «Я готова на любую работу, — сказала Рита. — Даже на иловые карты. Лишь бы не сидеть без дела и приносить хоть какую-то копейку». Клим подумал: «Господи, как я раньше жил без неё. Как я вообще существовал».
Ночь они спали в обнимку, на одной кровати. Вторую — отодвинули к стене и застелили покрывалом, положив туда свои вещи. В комнате было тепло — батареи парового отопления работали исправно, в отличие от всего остального. Клим проснулся в пять утра от будильника, который сам поставил на смартфоне. Рита спала, свернувшись калачиком. Он осторожно выскользнул из-под одеяла, оделся, на цыпочках вышел в коридор, умылся в общей раковине (ледяная вода, как в даче, но здесь хотя бы бежала из крана). И пошёл на работу. В шесть утра — наряд, инструктаж, смена. Новый день, новые задания. Он чувствовал в себе небывалую прыть, почти юношеский задор, которого не было со школы. Он шёл по заснеженной территории очистных, вдыхал этот ужасный запах, смотрел на пар, поднимающийся над отстойниками, и улыбался. Потому что знал: вечером он вернётся в комнату, где его ждёт Рита. Где есть горячий чай, тёплые батареи и люди, которые его приняли.
Он больше не был чудаком на букву М. Он был Климом — пока ещё Климом, но скоро он выберет себе новое имя. А пока — он был просто человеком, который нашёл своё место. Не там, где мечтал, и не там, где учился. Но место, где его не проверяли на прочность бессмысленными тестами, не подсовывали невыполнимые задачи, а просто смотрели: «Ты мужик? Работай. Не мужик — проваливай». И он работал. И доказывал, что он мужик. Не теоретик-зануда, не неудачник-дворник, а тот, кто может держать лопату и голову на плечах. И это было главным.