Летом 1775 года около десяти тысяч русских солдат бесшумно окружили крепость, которая два с половиной века считалась неприступной. Часовые спали. Казаки праздновали. Никто не выстрелил ни разу.
Запорожская Сечь пала без боя — и именно это стало самым горьким унижением для тех, кто в ней жил.
Но история не закончилась манифестом Екатерины II. Она только началась. Часть казаков ушла за Дунай — и вскоре повернула оружие против России. Императрица, так боявшаяся мятежей, сама создала себе врага на южной границе.
Это не случайность. Это закономерность.
Чтобы понять, как так вышло, нужно вернуться чуть назад — к тому моменту, когда Екатерина II стала женщиной, которая не умеет прощать самостоятельность.
В 1764 году подпоручик Василий Мирович попытался вытащить из Шлиссельбургской крепости законного претендента на трон — Ивана VI, который провёл в заточении почти всю свою жизнь. Попытка провалилась. Мирович взошёл на эшафот. А Екатерина получила первый серьёзный урок: любая точка опоры для альтернативной власти — это потенциальная катастрофа.
Одиннадцать лет спустя, в 1775 году, на площадях Москвы четвертовали Емельяна Пугачёва — человека, поднявшего самую масштабную крестьянскую войну XVIII века. Пугачёв называл себя законным государем Петром III, и за ним шли сотни тысяч.
После этого у императрицы сформировалось нечто похожее на постоянную тревогу. Всё, что пахло независимостью, воспринималось как зародыш нового бунта.
Запорожская Сечь к тому времени существовала уже около двух с половиной веков. Это был своеобразный мирок на Днепре: казачья республика с выборным кошевым атаманом, собственными законами и привычкой не спрашивать разрешения у Петербурга. Иностранные наблюдатели восхищались — называли едва ли не образцом военной демократии.
Россия долго терпела эту вольницу. Причина простая: казаки были нужны как живой щит на южных рубежах. Они воевали со всеми, кто двигался с юга, и делали это неплохо. В том числе в русско-турецкой войне 1768–1774 годов — той самой, после которой Крымское ханство стало зависимым от Петербурга.
Но когда война закончилась, граница отодвинулась к Дунаю. Старый враг — Османская империя — оказался далеко. А вместе с ним исчезла и главная причина, по которой Петербург закрывал глаза на казачью независимость.
Ненужный инструмент стал опасным.
К тому же у Сечи начались конфликты с сербскими переселенцами, которых Екатерина II намеренно устраивала на землях рядом с казачьими угодьями. Эти люди получали наделы, льготы, защиту. Казаки считали их чужаками, отнимающими то, что принадлежит по праву. Конфликты, набеги, жалобы — всё это ложилось на стол Государственного совета.
Архивные документы свидетельствуют: решение ликвидировать Сечь принималось не в один день. На протяжении 1773–1775 годов Государственный совет изучал донесения и взвешивал варианты. Главным архитектором операции стал фаворит Екатерины — светлейший князь Григорий Потёмкин, тогдашний генерал-губернатор Новороссии. Именно он предложил использовать войска, возвращавшиеся из дунайского похода. Не нанимать специально, не готовить. Просто направить мимо Сечи тех, кто и так шёл домой.
Элегантно. Почти незаметно.
В ночь с 4 на 5 июня 1775 года генерал Пётр Текели окружил крепость силами около десяти тысяч пехотинцев, гусар и конных полков. Казаки в тот вечер праздновали. Часовые спали. Конный эскадрон при поддержке Орловского пехотного полка прошёл мимо спящей стражи и занял укрепления без единого выстрела.
Когда утром огласили требование капитулировать, старшина стояла, по словам очевидцев, «как остолбенелая». Некоторые плакали открыто.
Сечь, просуществовавшая два с половиной века, перестала существовать за несколько часов.
14 августа 1775 года Екатерина II подписала манифест «Об уничтожении Запорожской Сечи и о причислении оной к Новороссийской губернии». Казачьи старшины уравнивались в правах с дворянством — это была щедрая компенсация за согласие раствориться в империи. Рядовым казакам предлагали паспорта и возможность вступить в гусарские или драгунские полки.
Из крепости вывезли архивы, казну, знамёна и боеприпасы. Артиллерия сровняла пустые укрепления с землёй. Текели за бескровную операцию получил орден Александра Невского.
Казалось бы, история закончена. Красиво и без лишней крови.
Но около пяти-семи тысяч казаков не захотели ни дворянских привилегий, ни гусарских мундиров. Они ушли. Сначала в плавни — непроходимые заросли вдоль Днепра. Потом — на юг, к Очакову, к берегу Чёрного моря.
Оттуда направили делегацию к турецкому султану.
Султан был рад. Он давно хотел боеспособных воинов на пограничных землях. В 1778 году принял беглецов в подданство, выделил им земли в низовьях Днестра. Казаки принесли присягу — и основали то, что вошло в историю как Задунайская Сечь.
Та самая вольница, которую Екатерина уничтожила, переродилась на турецких землях.
И вскоре новая Сечь начала воевать. Во время русско-турецкой войны 1787–1792 годов часть задунайских казаков сражалась на стороне Османской империи. Они участвовали в обороне Очакова — города, который осаждали русские войска под командованием того же Потёмкина.
Вдумайтесь в эту иронию. Потёмкин организовал уничтожение Сечи. Потёмкин же столкнулся с её осколками, когда они держались за стены Очакова против его армии.
Задунайская Сечь просуществовала до 1828 года. Часть казаков в итоге вернулась в Россию — при Александре I и Николае I. Из тех, кто остался верен империи ещё в 1775-м, сформировали Черноморское казачье войско, которое позднее переселили на Кубань. Сегодня кубанское казачество — прямые потомки тех, кто не ушёл за Дунай.
А кошевой атаман Пётр Калнышевский, арестованный в 1775-м, провёл в заточении на Соловецких островах больше двадцати пяти лет. Его освободили только при Александре I — в возрасте около ста лет, если верить источникам. Он попросил остаться в монастыре и умер там же.
Не захотел возвращаться в мир, который уничтожил всё, что он строил.
Екатерина II прожила ещё двадцать лет после ликвидации Сечи. Пугачёвского бунта больше не было. Мятежей на Днепре — тоже. С этой стороны её расчёт сработал.
Но за Дунаем выросла структура, которая полвека напоминала о том, что людей нельзя просто упразднить манифестом. Можно отнять крепость, вывезти архивы, сровнять стены с землёй.
Нельзя отнять привычку жить по собственным правилам.
Большинство об этом не думает. А зря.