Сегодня Татьяна проснулась без будильника.
Это первая мысль, что она осознала сквозь остатки сна: тишина. Ни противного пиликанья, ни маминого "вставай, опоздаешь". С вечера она заботливо отключил все будильники и дала себе выспаться.
Не открывая глаза, еще несколько секунд лежала на боку, уткнувшись носом в прохладную подушку. София сменила постельное бельё вчера, и пахло оно не кондиционером, а солнцем, потому что сушила мама всегда на балконе. Эта крошечная привычная деталь вдруг кольнула под рёбра. Забота. Материнская, тихая, без единого лишнего слова.
Татьяна позволила себе ещё немного понежиться. Вытянулась под тонким одеялом, как в детстве, когда любила делать “потягушечки”, и улыбнулась сама себе. Лето уже вступило в свои права, по ночам было душно даже с открытой форточкой. Размяла шею, услышав лёгкий хруст. В комнату сквозь блэкаут не проникал ни луч, но она и так знала: утро, и оно особенное.
1 июня. Двадцать один год.
Она села, собрала светлые волосы на затылке быстрым отработанным движением и зафиксировала их крабиком. Крабик был старый, с потертой позолотой, когда-то подаренный мамой. Татьяна брала его всегда, когда хотела чувствовать себя в безопасности. Сегодня точно.
Встала. Босиком по теплому полу. Ламинат в спальне положили семь лет назад, она знала каждую неровность стыка, каждую скрипучую доску. Подошла к окну. Отодвинула ролл-штору.
Солнце ударило в лицо, будто кто-то щелкнул по глазам выключателем. Она зажмурилась на секунду, на две. За веками заплясали красные круги, как россыпь дешёвых конфетти. А когда открыла глаза, увидела привычный, но почему-то сегодня особенно живой пейзаж: зеленый двор между домами, берёзы с липкой молодой листвой, внизу пенёк от срубленной пару лет назад яблони, а по узкой асфальтовой дорожке соседка выгуливала Теда, как обычно болтая по телефону. Обычный летний день. Но для нее необычный.
Татьяна жила с родителями — мамой Софией и папой Сергеем. Это значило, что её утро, её комната, даже её день рождения, всё это было частью их общего дома. И сегодняшний вечер тоже.
Она отвела взгляд от окна и посмотрела вглубь комнаты. Порядок. Всё на своих местах: стопка книг по психологии на письменном столе, ноутбук рядом открыт на вчерашнем реферате, в углу сложенный в рулон фитнес-коврик. И фотография. Маленькая, в деревянной рамке, с трещинкой на стекле, той самой, которую она так и не заменила. Там она, пятнадцатилетняя, в растянутом дурацком свитере в широкую черно-белую полоску, и рядом Павел - улыбается, держит её за плечо, как сестру. Или как ребёнка.
Больше никогда.
Сегодня она приняла решение. Не утром, оно зрело внутри уже давно, как вишневая косточка, которую проглотила и боишься, что прорастет из живота. Но именно сегодня, в день, когда паспорт окончательно подтверждает её взрослость, она скажет себе: либо пан, либо пропал.
Либо пан, либо пропал.
Она повторила эти слова шепотом, глядя на зелёный двор. В них была и смелость, и отчаяние. “Потому что жить вот так, когда он рядом, когда каждый его приход на семейный ужин переворачивает всё внутри, когда она ловит запах его дорогого одеколона, что-то ещё мужское, и не может дышать”. Жить так и молчать больше нельзя.
А вдруг она ему не нужна? Вдруг он по-прежнему видит в ней ту девчонку с косичками? Ей станет стыдно. Очень стыдно. Мама, наверное, догадывается: София видит всё, но молчит, как и положено мудрой женщине. Папа Сергей тот точно не знает. Для него Павел друг, почти младший брат, надёжный партнер по утренним тренировкам в зале. А для неё?..
Татьяна резко выдохнула, одернула себя.
Хватит. Решено.
Она подошла к зеркалу, большому, в пол, на внутренней стороне шкафа. Посмотрела на своё отражение. Сегодня её загадочные глаза казались темнее обычного: то ли от недостатка сна, то ли от того огня, что разгорался внутри. Френч на ногтях был сделан неделю назад, ещё свежий, аккуратный. Подтянутая фигура, результат спортивного детства и фитнеса, выглядела женственно, несмотря на сухие мышцы. Рост невысокий, метр пятьдесят восемь. Вес пятьдесят пять. Она нравилась себе. Не красавица с обложки, но та, на которую оборачиваются.
Волосы, светлые, сложного пепельно-золотистого оттенка, лежали мягкими волнами, даже собранные в пучок. Татьяна машинально поправила выбившуюся прядь. Она не была блондинкой от природы, её родной цвет, русый с мышиным отливом, который она на днях и без сожаления спрятала под мастерским окрашиванием. Техника аир-тач: точечные мазки, как у художника, никакой желтой дешевки. Её мастер Екатерина всегда говорила: “С тобой легко, Таня. Ты точно знаешь, что хочешь. И не боишься этого хотеть”.
Точно знаешь, что хочешь.
Она задержала взгляд на своих волосах на секунду дольше. Этот цвет, эти деньги, эти часы в кресле, всё ради образа, который она себе построила. Ради того, чтобы, когда он смотрит, мог увидеть не “девочку с косичками”, а женщину. Которая знает себе цену.
В самый ли раз этого для него?
Она запретила себе этот вопрос. Сразу, как только он вылез наружу.
В коридоре послышались шаги. Мама.
Татьяна напоследок глянула в зеркало, поправила крабик, заметила упрямую прядь цвета спелой пшеницы. Выдохнула. И вышла из комнаты.
Хорошее настроение, вопреки всем утренним сомнениям, закрепилось и теперь пульсировало где-то в груди ровным, теплым светом. Она незаметно прошмыгнула в ванную, постояла под душем чуть дольше обычного. Пусть вода смывает остатки ночной тревоги. Потом тщательно, с удовольствием, нанесла увлажняющий крем, расчесала волосы, оставив их пока собранными в тот же крабик. Сегодня вечером она распустит их. Сегодня вечером всё будет иначе.
Когда она вышла из ванной, в коридоре ее уже ждала София.
— С днём рождения, доченька, — мама обняла её крепко, по-настоящему, прижав к себе так, что Татьяна почувствовала знакомый запах маминых духов, цветочных, чуть приторных, таких домашних. София поцеловала её в щёку, потом ещё раз и отстранилась, держа за плечи на вытянутых руках.
В глазах у мамы блестело что-то влажное.
— Вот ты уже и совсем взрослая, — сказала София тихо, с ноткой удивления, словно только сейчас заметила. — Когда ты успела вырасти?
Татьяна улыбнулась. Не ответила. Потому что правда была горьковато-сладкой: она выросла давно, просто никто вокруг не замечал. Особенно тот, кто нужнее всего.
— Идём завтракать, — София легонько подтолкнула ее к кухне.
Блинчики с творогом лежали горкой на тарелке, греческий йогурт со свежими ягодами в отдельной пиале, как мама любила. Рядом дымилась чашка свежесваренного кофе. Не растворимого, София варила зерновой в турке, и в этом тоже была своя неуловимая семейная магия. Татьяна села, взяла вилку, отломила кусочек блинчика: горячий, творог тает на языке.
Из кухонного окна было видно уже другой зелёный двор, но отсюда, с высоты пятого этажа, он казался ближе, уютнее. Где-то лаяла собака. Дети на площадке уже орали, отвоевывая качели. Обычное утро первого июня. Обычное и невероятное.
Татьяна потянулась к телефону. Экран засветился десятком уведомлений. Смс, вотсап, телеграм, поздравления посыпались ещё с ночи, кто-то написал в полночь, кто-то только что. Однокурсники, знакомые, дальние родственники. Она отвечала механически, с улыбкой: “спасибо”, “благодарю”, “конечно отметим”. Тёплые слова, приятные, но скользящие по поверхности, не задевая главного.
Потому что главного не было.
Она пролистала весь список. Раз. Потом еще раз. Потом вбила его имя в поиск.
Нет.
Павел до сих пор не поздравил.
Татьяна поставила чашку с кофе на стол, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Сердце сделало странное движение, то ли замерло, то ли ухнуло вниз, в живот. Она заставила себя дышать ровно.
Так и не поздравил.
Мысль была острой, как заноза. И следом, чтобы заглушить боль, она добавила для себя спасительную, успокоительную:
— Наверное, хочет сделать это лично, — прошептала она едва слышно, одними губами.
И слегка улыбнулась.
Улыбка вышла вымученной, но кто это увидит? Мама возилась у плиты, отвернувшись. А Татьяна поймала себя на том, что её пальцы уже гладят край салфетки, нервно, в ритме “будет не будет”. Он придет вечером. Сказал же папа вчера: “Паша будет, куда он денется”.
Она поднесла чашку к губам, глотнула кофе — горько, как раз так, как она любила. И пока тёплая горечь растекалась по языку, подумала о том, что мама называет “совсем взрослая”.
Взрослая!
Она может сама решать, что ей нужно? Или просто взять то, что хочет? Сама. Без разрешения
Даже если это — он…