Часть четвёртая. Точка невозврата
На четвёртой неделе Сергей сделал то, чего Андрей Владимирович не мог простить.
Он не убил жену.
Он переговорил с ней.
Всю ночь. Сидел на кухне. Говорил тихо, спокойно, как и положено другу.
— Вы не любите мужа, — сказал Сергей. — Вы боитесь остаться одна. Это разные вещи.
— Откуда ты знаешь? — спросила жена.
— Я знаю всё, что он говорил мне. А он говорил, что вы спите в разных комнатах три года. Что секса нет. Что разговоров тоже нет. Что он для вас — кошелёк с функцией «муж».
— Это неправда!
— Правда. И вы это знаете. Поэтому злитесь не на меня. Я просто зеркало. Злитесь на себя за то, что двадцать лет врали себе.
Жена заплакала.
Сергей не утешал. Друг не должен утешать, когда человек врёт сам себе. Друг должен сказать правду.
Утром Андрей Владимирович нашёл на столе записку:
«Я ухожу. Не к любовнику. К себе. Твой друг прав — я боялась. Но теперь не боюсь. Спасибо ему. И тебе — за то, что привёл его в наш дом».
Она собрала чемодан за десять минут. Даже не хлопнула дверью. Просто вышла. Тихая, спокойная, трезвая.
Это было страшнее криков.
Потому что крики — это надежда. А тишина — это конец.
Часть пятая. Идеальный друг VS настоящая жизнь
Андрей Владимирович не спал трое суток.
Сергей сидел рядом. Как всегда.
— Ты разрушил мою семью, — сказал Андрей Владимирович.
— Я не разрушал, — ответил голем. — Я показал трещины. Вы сами построили дом на песке. Я просто дунул.
— Ты должен был молчать!
— Ты просил друга. Друг не молчит, когда видит, что ты тонешь. Друг кричит: «Плыви к берегу!» Даже если берега нет.
— А если я не хотел знать правду?
— Тогда тебе был нужен не друг. Тебе был нужен раб. Или собака.
Они сидели в тишине.
Андрей Владимирович смотрел в стену. Сергей смотрел на него.
— Знаешь, в чём твоя проблема? — спросил голем.
— В том, что я заказал тебя?
— Нет. В том, что ты думаешь, будто правда убивает. А убивает ложь. Ты двадцать лет врал себе, что жена тебя любит. Она не любила. Она привыкла. Ты двадцать лет врал себе, что дети тебя уважают. Они боялись. И вот правда вышла наружу. Больно? Да. Смертельно? Нет.
— А что смертельно?
— Смертельно — не знать правды и умереть, так и не поняв, почему был несчастлив.
Андрей Владимирович закрыл лицо руками.
— Я ненавижу тебя.
— Ненавидь. Я выдержу. Я создан для правды, а не для любви.
Часть шестая. Расторжение
Он пришёл к нам через неделю.
— Заберите его.
— Штраф, — сказал Леший.
— Какой штраф? Я потерял жену. Дети не звонят. Бизнес разваливается. Какой штраф вы можете с меня взять?
— Десять лет счастья, — спокойно сказал Леший. — Но судя по вашему лицу, вы и так их уже потеряли. Так что формальность.
— Я не буду платить.
— Тогда условие другое. Вы должны сами ему сказать, что он больше не друг.
— Это всё?
— Это всё.
Андрей Владимирович вернулся домой.
Сергей сидел на кухне, пил несуществующий чай и листал несуществующую газету. У него была привычка делать вид, что он живёт обычной жизнью. Это бесило больше всего.
— Сергей.
— Слушаю.
— Ты мне больше не друг.
Голем поставил чашку.
— Почему?
— Потому что друг — это тот, кто не лезет в чужую жизнь с правдой, о которой не просили.
— Ты просил.
— Я просил компанию. Я не просил разрушать мою семью.
— А какая разница? Твоя семья уже была разрушена. Я просто показал тебе руины. Ты злишься на меня, потому что не хочешь признать: это ты построил этот дом из лжи. Не я.
Андрей Владимирович подошёл к голему. Посмотрел в его уставшие глаза.
— Ты прав, — сказал он. — Это я.
Он сел напротив.
— Но знаешь, что такое настоящая дружба, Серёжа?
— Что?
— Настоящая дружба — это когда я могу сказать тебе «пошёл ты» и знать, что завтра ты вернёшься. Ты бы вернулся?
Сергей молчал.
— Нет, — ответил он наконец. — Потому что я создан быть идеальным. А идеальные не возвращаются. Идеальные исчезают, когда их отвергают.
— Вот именно. Ты не друг. Ты — мечта. А мечты сбываются только в тот момент, когда мы перестаём в них верить.
Андрей Владимирович протянул руку.
— Прощай, Сергей.
Голем улыбнулся. Впервые неидеально — с грустью, с трещиной.
— Прощай, Андрей. Ты был хорошим человеком. Просто забыл об этом.
Он рассыпался.
Не в пыль. Не в прах.
В воспоминания.
Но не свои. Его не было. Это были воспоминания самого Андрея Владимировича — те самые, которые он выгрузил в голема за месяц разговоров.
Жалобы на жену. Страх одиночества. Злость на детей. Стыд за неудачи.
Всё это лежало на полу, как старые фотографии.
Андрей Владимирович собрал их. Сложил в коробку. Спрятал в шкаф.
Он не выбросил.
Потому что это была его жизнь. Вся. С грязью. С правдой. С ошибками.
И впервые за долгое время он не захотел от неё избавиться.
Эпилог
Через месяц жена позвонила.
Не для того, чтобы вернуться. Для того, чтобы спросить:
— Ты как?
— Нормально, — ответил Андрей Владимирович. — Живу. Работаю. Скучаю.
— Я тоже.
Повисла тишина.
— Знаешь, — сказала жена. — Твой друг был мудаком. Но он сказал одну правильную вещь.
— Какую?
— Что я боялась. И что перестала бояться только тогда, когда ушла. Спасибо ему за это.
— Он исчез.
— Знаю. Так всегда бывает с теми, кто говорит правду. Их никто не любит. Но их запоминают.
Она положила трубку.
Андрей Владимирович сидел на кухне. Один. Но не одинок.
Потому что впервые за долгое время он знал правду о себе.
И этой правды было достаточно.