новелла
Я нерешительно шёл по убитой дороге. За спиной рюкзак с моим барахлом, которое мне больше не нужно. Начальник безразлично пожелал мне удачи, спокойно посмотрел мне вслед и закурил.
Единственное, что мне сейчас нужно, — добраться до Краснознамённой улицы. Перешагнуть порог старого дома и забыться навек.
Давно не ходил так долго прямо. Не зигзагом, не кругами, а просто — иду прямо и всё. Необычно.
Вдали всё ещё виднелись гнёзда, так долго охраняющие мой покой.
На пороге меня встретил добрый толстяк с неисчезающей бесформенной щетиной на жирном лице. Это человек, которому я обязан облегчением в утомительной изоляции. Мой друг. Настоящий друг. Пожалуй, второй после матери, храни Бог её душу.
— Наш орёл вернулся. Даже не подготовились. Раньше срока, что ли? — заискивающе протянул Аркаша.
— Да не то чтобы раньше срока, я же не рожа «УДОшная» какая-то. Просто на день ошибся. Думал, что завтра выпустят, а оказывается — сегодня.
Аркаша кинулся мне на плечи и прижал, как в последний раз. Он обхватил меня своими кувалдами, едва прилагая усилий, но мне показалось, что я сейчас задохнусь. Не хватало ещё умереть здесь, в объятьях друга. В клетке не сломали: как ни били, ни пытали, ни глушили измором, — а тут вот, от любви родного друга... Пусть лучше уж так, что уж тут поделаешь.
— Проходи, разбойник! Люба сейчас живо накроет. Люба! Игорь вернулся!
— А?! Что?
— Я говорю, Игорь из тюрьмы вернулся, Люба! На стол неси.
— Так он же завтра должен был... — Её голос затухал, приближаясь к дому. — Вот те на те... — затянула Люба, войдя в дом.
— Что смотришь-то?.. Ну вот он, вернулся.
— Да вижу, что вернулся-то, наш орёл. Живой. Выбрался всё-таки. А то ядом-то на тебя так и дышали злодеи.
— Пускай пока на других подышат, — кинул я в ответ с улыбкой. — Теперь я птица вольная.
Любаня снарядила нам на стол, как на проводы, хотя я ведь только вернулся. Крепкая, родная, так и жгла мне горло, а потом грела своим опасным теплом.
Я дома. По крайней мере, где-то рядышком.
Разыгралась кровь, голова закружилась. То ли от свободы, то ли от того, что меня всё ещё кто-то ждал, то ли от самогонки ядрёной. Но, я думаю, от всего понемногу. А если коротко — то от чувства дома. Самого дорогого, что есть у арестанта, — мысли о домашней скуке и покое.
— Вот возьми веник и подмети! Слепая, что ли?! А ну пошла, пока не дал ботинком!
Аркаша ударил веником Любу, пока та уворачивалась от его ударов и выбегала во двор.
— Убралась давай! А потом самогонку достанешь! Поняла, я спрашиваю?! Ух ты!
Аркаша зашёл ко мне в комнату, запыхавшись от непривычных быстрых движений. Толстяки всегда задыхаются при малейшей аэробике.
Он сел на край кровати и красными глазами мягко посмотрел на меня.
— Ты зачем с ней так? — спросил я его, невпопад.
— А, это... Да ты не обращай внимания.
— Я думал, ты её любишь, а ты вон как...
— Игорь, конечно люблю. И знает она это. Прощает меня... Мою резкость. Я и сам знаю, что виноват за свою вспыльчивость. Терпит...
— Вижу, что терпит.
— А потому что знает, что, может, я и гоню дуру... Хорошо, гоню, ладно. Но за неё я пройду и всё вынесу.
— Аркаша, да не сомневаюсь я в тебе, дурак ты мой.
— Если надо, и умру за неё. И она это знает. Потому и прощает мои недостатки такие. Так и живём.
— А ты холостой — не понять тебе нас, семейных. Не встретил ты ещё свою любовь.
— Ах, ну да, куда мне до вас. Такой любви, как у вас, и днём с огнём не сыщешь.
— Игорь, ладно... Я ударил, понимаю. Я просто выпил. Но если б ты видел, что мы вместе проходили и ещё пройдём. Это у нас такая «квинтэссенция», во как. Этим мы и сильны, что не похожи на остальных. Всех переплюнем.
— Не сомневаюсь, толстяк. Я ненамного вздремну, с твоего позволения, а потом продолжим. Извини, что я такой слабый стал. Свобода. Тут, знаешь, воздух совсем другой. Но я привыкну. Надеюсь, хватит времени.
Аркаша похлопал меня по плечу своей лопатой, встал и тихонько вышел из комнаты, прикрыв за собою дверь.
Я остался один. Впервые за долгое время — не в камере, не в изоляции, а в доме, где меня ждали. За стеной гремела посудой Люба, и было слышно, как Аркаша, отдуваясь, опустился на стул.
Я закрыл глаза и позволил себе просто дышать.
Михаил В. Спасский