— Эти три ящика Анжелочке отложи, самые ровные. А вон те, что помельче, себе забирай, — Альбина Васильевна поставила на стол кухонные весы, старые, с гирьками, и кивнула на тележку с помидорами. — И аджику посчитай. Сколько банок вышло.
Оксана как раз стягивала с рук садовые перчатки, заскорузлые от земли. Стряхнула с фартука прилипшую ботву, вытерла ладони и только потом подошла к столу, где уже поблёскивали гирьки.
— Тридцать две банки, мам.
— Двадцать пять Анжеле. Они большая семья, Гоша растёт. А вам с Федей семь хватит.
Оксана молча смотрела, как мать раскладывает банки по двум кучкам. Большая — налево, к выходу, где уже стояли собранные сумки. Маленькая — направо, в дальний угол стола.
Весы мать любила. На них она вешала всё: сколько огурцов в этот год, сколько прошлый, сколько досталось кому. Только одного на этих весах не было — того, чьими руками всё это в банки попало.
— Мам, я в этом году одна весь июль полола. Спина не разгибается.
— Так молодая ещё, разогнёшься, — отмахнулась Альбина Васильевна, заворачивая банки в газету. — А Анжела работает, ей некогда по грядкам ползать.
Анжела, старшая сестра, не работала уже года три — сидела с младшим. Но в материном доме было заведено: Анжела занятая, у Анжелы нагрузка, Анжеле трудно. А Оксана — Оксана крепкая, ей не привыкать. Так повелось ещё с детства: одной дочери — пирожок порумянее, другой — что осталось.
Дача досталась Альбине Васильевне шесть лет назад — отписал на неё участок завод, где она доработала до пенсии. Восемь соток за переездом, дощатый дом и колодец. Поначалу на участке росли смородина да крапива в человеческий рост. Всё остальное — теплица, грядки под укрывным, малинник, бочки для полива, ровные дорожки из плитки — появилось за эти шесть лет. Появилось руками Оксаны.
Фёдор в дачные дела не лез. Муж был человек удобный — для всех, кроме жены.
— Это владения твоей матери, — говорил он, разваливаясь в гамаке. — Ты ж знаешь, как она к ним относится. Не лезь, помогай, и всё будет тихо.
Тихо. Шесть лет Оксана помогала, чтобы было тихо.
Работала она продавцом в магазинчике у дома — «Продукты у Светофора», прилавок с молочкой и хлебом. Смена с семи. Уставала так, что вечером ноги гудели. А в субботу с утра садилась в автобус и ехала за переезд: полоть, поливать, подвязывать. С апреля по октябрь, шесть лет подряд.
Альбина Васильевна руководила процессом с раскладного стула в тени яблони.
— Вон тот край прорыхли. И воды натаскай, бочка пустая.
— Альбина Васильевна, я только с автобуса.
— Так и я не девочка. Мне нагибаться доктор запретил.
Нагибаться доктор запрещал матери строго в часы прополки. К обеду, когда Оксана накрывала на стол, запрет волшебным образом снимался.
А осенью приезжала Анжела.
Приезжала на машине, с мужем, забирала банки — лучшие, ровные, без вмятых крышек. Грузила багажник, обнимала мать, говорила «спасибо, мамуль, ты у нас золото» — и уезжала. Слово «золото» в этой семье почему-то доставалось той, кто за всё лето ни разу не взял в руки тяпку.
— Оксан, ты б ещё кабачковой икры накрутила, — сказала однажды Анжела, складывая в машину банки. — Дети мои её обожают. Только в маленьких баночках, ладно? Большие неудобно открывать.
— Сама не хочешь накрутить? — не выдержала Оксана. — Кабачки вон, бери да крути.
— Ой, ты что. — Анжела засмеялась, помахивая свежим маникюром. — У меня времени ноль, да и руки не из того места под это заточены. Это у тебя талант. У каждого своё.
«Своё» в этой семье было устроено хитро. Талант полоть — у Оксаны. Талант увозить банки — у Анжелы. И обе вроде при деле.
Деньги тоже текли мимо. Излишки мать продавала — выносила к рынку у переезда баночки с лечо и аджикой, и брали хорошо: «у Альбины всё своё, без всякой химии». Выручку складывала в коробку из-под печенья. А по осени Оксана случайно услышала, как мать шепчет Анжеле в коридоре:
— Тут вот, Анжелочка, с банок поднакопила. Возьми, Гоше на секцию.
Оксана стояла за дверью с тазом мытых огурцов и не вошла. Просто постояла. Огурцы были её. Деньги за огурцы — Анжелины. Так в этом доме считали справедливым.
Вечером она впервые за долгое время позвонила Дусе.
Дуся работала с ней на одной кассе, женщина прямая, на язык острая.
— Оксан, ты сама-то себя слышишь? — сказала Дуся, когда та всё выложила. — Ты на материной даче пашешь как лошадь. За свои выходные. А урожай увозит сестрица, которая лак на ногтях бережёт.
— Ну она же мать. Родная.
— Мать просит помочь — это когда обеим поровну. А когда одной дочери все банки, а другой семь штук в угол — это не «помоги». Это тебя за бесплатную рабсилу держат, Оксан. Ты ж это на работе сразу видишь, когда покупателю недовешивают. А тут на себе не замечаешь.
Оксана молчала. На работе она недовес видела за версту. Стрелка весов — святое, к ней покупатель всегда подходил с подозрением, и Оксана честно докладывала грамм в грамм. А дома стрелка шесть лет показывала в одну сторону, и она это терпела.
— Я подумаю, Дусь.
— Только думай до осени. А то опять всё лето пробегаешь, а банки опять увезут.
Случай не заставил ждать. В выходные на дачу заехала Анжела — не полоть, а «проведать маму». Прошлась по участку, понюхала малину, поахала, какой воздух.
— Мам, а смородину чёрную в этом году собирали? — спросила она, заглядывая в ведро, которое Оксана как раз дотащила от кустов. — Я б варенья хотела, домашнего. Магазинное дети не едят.
— Оксаночка наварит, — тут же откликнулась мать. — Оксан, ты ведро смородины сегодня перебери, а завтра свари. Анжеле баночек шесть. И себе оставь, если хочешь.
Оксана поставила ведро. Спина после кустов не разгибалась.
— Я завтра в семь на смену, мам. Когда мне варить?
— Так вечером и свари, делов-то, — пожала плечами Анжела, не отрываясь от телефона. — У тебя ж руки золотые. У меня бы пригорело.
Вечером Оксана варенье не варила. Впервые. Сидела на крыльце и смотрела, как Анжела грузит в багажник то самое ведро смородины — невымытой, неперебранной, как есть.
— Сама сварю, раз так, — бросила сестра обиженно. — Подумаешь.
Через неделю Оксана узнала, что варенья из той смородины не вышло — ягода сгнила в багажнике, Анжеле было «некогда». Зато обиду на Оксану, которая «пожалела ведро ягод родной сестре», в семье обсуждали долго.
Фёдор в тот вечер сказал жене с укором:
— Ну сварила бы. Тебе что, трудно? Мать расстроилась, Анжелка обиделась. Из-за ведра смородины весь дом на ушах.
— Федь, эту смородину я собирала. Под твоим гамаком, между прочим, пока ты спал.
— Опять ты считаешь, — поморщился он и отвернулся к стене.
Считала. Оксана и правда научилась считать — кто собрал, кто увёз, кто сказал спасибо. И всё чаще выходило, что собирала и не получала спасибо один и тот же человек.
В августе Альбина Васильевна позвонила ей на работу. Это само по себе было событием — звонила редко, считала, что прилавок подождёт.
— Оксан, ты вот что. Возьми-ка ты отпуск с пятнадцатого. На заготовки. Урожай в этом году хороший, одной мне не управиться, а Анжеле к школе детей собирать.
— Мам, у меня отпуск один, две недели в году.
— Ну так и потрать с пользой. На море-то всё равно денег нет.
Денег на море не было ровно потому, что они с Фёдором каждый сезон вкладывались в эту дачу. Новый насос вместо сгоревшего, плёнка, торф, плитка на дорожки, ремонт колодца — всё из их с мужем кошелька. Оксана как-то подбила за зиму и сама обомлела: на материн огород за шесть лет ушло столько, что хватило бы на тот самый отпуск каждый год. На море, которого она так и не видела.
— Отпуск я на дачу не возьму, — сказала Оксана.
— Это почему ещё?
— Потому что банки потом всё равно увезёт Анжела. А я опять останусь с семью в углу.
В трубке задышали возмущённо.
— Вот язык-то у тебя стал. Семья — это когда друг за друга. А ты считать научилась, кому сколько банок.
— Это вы их считаете, мам. На весах. Я просто запомнила, как считается.
Мать бросила трубку.
Вечером Оксана сказала мужу. Прямо, как давно собиралась.
— Федь. Я больше не буду одна тянуть дачу. Хочет мама огород — пусть подключаются все. Или Анжела приезжает полоть, или нанимают человека.
— Ты чего завелась? — Фёдор даже телефон отложил. — Это ж мать твоя. Ну такая она, любит Анжелку больше, и что теперь? Не переделаешь.
— А я и не переделываю. Я просто перестаю возить.
— Опозоришь перед всеми. Скажут, дочь обнаглела, мать в грядках бросила.
— Скажут. — Оксана пожала плечами. — Зато я в выходной высплюсь.
В конце сентября мать, как каждый год, собирала на даче «закрытие сезона». Соседки по товариществу, родня, прошлогодние баночки на стол, разговоры «какой у Альбины участок». И Анжела с мужем — за главным урожаем.
Оксана приехала. С пустыми руками — впервые за шесть лет без сумок с торфом и семенами.
— А где плёнка? Я просила новую купить, старую теплицу затянуть, — встретила её в дверях мать.
— Не купила, мам.
— Как не купила? А чем затягивать?
— Не знаю. Это ваша теплица.
Альбина Васильевна поджала губы, но при гостях развивать не стала. К столу уже подтягивались.
К обеду собрались. Две соседки, тётка Фёдора, Анжела с мужем и детьми. Стол ломился — помидорами Оксаны, лечо Оксаны, аджикой Оксаны. Свекровь сидела во главе, разрумянившаяся, принимала похвалы.
— Альбина, ну золотые руки у тебя, — качала головой соседка. — И как одна управляешься?
— А вот так, — гордо отвечала мать. — Кто хочет, тот успевает. А у иных вон весь участок лебедой зарос, и ничего, живут.
— Это тебе бог дочку дал работящую, — кивнула на Анжелу вторая соседка. — Вон как банки споро таскает.
— Дочки обе хорошие, — благодушно ответила мать. — Анжелочка по дому мастерица, а Оксана по огороду. У меня девки рукастые.
Оксана чуть не поперхнулась чаем. «По огороду» — это шесть лет на коленях в грядке. «По дому мастерица» — это маникюр и багажник чужих банок. Но за столом обе значились ровно «рукастыми девками».
Анжела между тем уже носила банки в машину. Ровными рядами, лучшие, без вмятин. Дети бегали по дорожкам, которые шесть лет назад Оксана выкладывала плиткой, стоя на коленях.
— Оксан, — бросила мать через стол, как работнице, — ты после обеда грядки прибери и воды натаскай в обе бочки. Завтра поливать. И весы мне принеси с веранды, аджику Анжеле довесить надо, а то мало в багажник вошло.
Оксана отставила чашку. Поднялась. Прошла на веранду — и вынесла весы. Те самые, с гирьками.
Поставила их на середину стола, перед матерью. Гирьки тихо звякнули.
— Вот весы, мам. Развешивайте. Только без меня.
За столом притихли.
— Это как — без тебя? — не поняла мать.
— А вот так. — Оксана говорила ровно, без крика, как у прилавка, когда отрезаешь ровно столько, сколько просят. — Дача ваша. Огород ваш. Банки вы шесть лет вешаете на эти весы и делите: Анжеле двадцать пять, мне семь. Хорошо. С завтрашнего дня я на эти весы больше не работаю.
— Да ты что несёшь?!
— Я несу простую вещь. С этого года я сюда полоть не езжу. Семена, торф, плёнку, насос — больше не покупаю. Грядки полю тот, кому урожай. Вон Анжеле двадцать пять банок — пусть Анжела и полет.
Все посмотрели на Анжелу. Та поперхнулась чаем.
— Я?! Да у меня дети, спина, я в жизни тяпку в руках не держала!
— Вот именно, — кивнула Оксана. — Не держала. Шесть лет держала я. А банки — твои.
Альбина Васильевна всплеснула руками и запричитала:
— Ой, да что ж это делается, при людях-то! Родную мать позорит! Да кто ж так с матерью! Неблагодарная, бессовестная! Без меня пропадёшь, попомни моё слово! Сама зимой за банками прибежишь, как все!
— За какими банками, мам? — Оксана впервые за день усмехнулась. — Я их сама закатывала. Вот этими руками, что вы на весах никогда не вешали. Шесть лет.
Она развязала фартук — рабочий, в пятнах от ягод, который привезла из дома. Сложила, положила на табурет рядом с весами.
— Федь, поехали. Я выходной хочу провести по-человечески.
Муж сидел красный, не зная, куда деть глаза. Но встал. Кажется, впервые понял, что всё это время был гостем на чужом спектакле, где жене отвели роль прислуги. Молча кивнул соседям и пошёл к автобусу — машины они так и не нажили.
Прошёл год.
Зимой мать звонила — сперва строго, потом обиженно, потом с намёком, что «теплица течёт, а руки уже не те». Оксана отвечала ровно: «Найми человека, мам. Или попроси Анжелу». И не приехала ни разу.
Весной грядки никто не вскопал. Анжела, когда мать заикнулась про прополку, отговорилась детьми и спиной — точь-в-точь как Оксана и предсказывала. Приехала один раз, потопталась у заросшего малинника на каблуках, сфотографировалась с букетом сирени для соцсетей и уехала. Тяпку в руки так и не взяла.
Нанять человека Альбина Васильевна пожадничала — в коробке из-под печенья давно лежали не те деньги, что прежде: банок-то на продажу больше не было.
К июлю восемь соток заросли так, что грядок было не различить. Та самая лебеда, про которую мать ещё недавно говорила «вон у иных растёт, и ничего», встала теперь стеной на её собственных грядках. Помидоры в тот год не выросли вовсе — сажать было некому.
Баночек на рынке у переезда не стало. Соседки, привыкшие к «Альбининому лечо без химии», сперва спрашивали, потом перестали. А одна, говорят, обронила за чаем: «А ведь это всё младшая дочь тянула. Сама-то Альбина и грядку от лебеды не отличит».
Анжела приезжать перестала. Возить от матери стало нечего — а на голую дачу, где надо ещё и работать, сестру было не заманить. «Спасибо, мамуль, ты золото» в коридоре больше не звучало.
То лето Оксана прожила иначе. Деньги, что прежде уходили на чужой торф и насосы, впервые легли на десять дней у моря. Она лежала на горячем песке, ничего не пропалывая, и руки, привыкшие к тяпке, просто отдыхали. А осенью на их с Фёдором кухне стояла одна банка её аджики — маленькая, для себя. Её никто не делил по кучкам и не вешал на весы. Просто открыли вдвоём, к картошке.
В сентябре мать позвонила в последний раз. Голос был тихий, без напора.
— Оксан. Может, зря я тогда при людях… Приехала бы, что ли. Прибраться. Глядеть страшно на участок.
Оксана как раз дочитывала на кухне страницу романа, до которого шесть лет не доходили руки.
— Альбина Васильевна, — сказала она. — К врачу надо или продукты тяжело нести — позвоните, помогу. Как любому, кому тяжело.
— А дача?
— А дачу копайте с Анжелой. Ей же банки. — Оксана помолчала. — Я не сержусь, мам. Мне даже вас жалко, честно. Только знаете, чего я вам не прощу? Не двадцать пять банок против семи. А весы. Что вы шесть лет на них взвешивали, кто в этой семье человек, а кто пара рук. Вот к этим весам я больше не подойду. Никогда.
В трубке долго молчали.
— Камень ты, а не дочь, — выдохнула мать.
— Просто наконец взвесила всё сама, — ответила Оксана и спокойно простилась.
Кухонные весы с гирьками так и остались стоять на даче, на веранде, под слоем пыли. Вешать на них было нечего и некому.
А огород зарос. Потому что грядки не различают любимых детей и нелюбимых — они отвечают только тем, кто в них по локоть. Убери единственные руки, что копали, — и самый щедрый участок за лето уйдёт в лебеду. Банки-то увозить куда легче, чем полоть.
