Галина нашла тапочки в прихожей. Не свои. Мягкие, войлочные, с вышитыми ромашками по краю. Они стояли у порога ровно, носками к двери, как будто кто-то уже примерил место.
Она подняла один. Подошва была новая, нестёртая. Пахло чем-то химическим, магазинным.
- Это что? - спросила она Виктора, когда тот вышел из ванной.
- Маме купил. Она жаловалась, что у неё ноги мёрзнут.
Галина поставила тапок обратно. Ровно туда, где он стоял. И пошла на кухню разогревать ужин.
Виктор появился следом, сел за стол, потянулся к хлебнице. Руки у него были крупные, с широкими запястьями. Когда он нервничал, он крутил обручальное кольцо. Сейчас крутил.
- Галь, я хотел поговорить.
- Про тапочки?
- Про маму.
Она выключила микроволновку, хотя та ещё не пискнула. Тарелка внутри была чуть тёплой. Галина достала её, поставила перед мужем и села напротив.
- Говори.
- У неё давление скачет. Два раза скорую вызывали за месяц. Соседка звонила мне на работу, говорит, Зинаида Павловна опять упала в подъезде.
Галина слушала. Пальцы лежали на столе, и она смотрела на свои ногти. Лак на указательном пальце треснул ещё утром, она заметила и забыла.
- Я думаю, ей нужно переехать к нам.
Он сказал это так, будто уже решил. Не спрашивая, не советуясь. Голос ровный, как у человека, который отрепетировал фразу перед зеркалом.
- Переехать, - повторила Галина.
- Насовсем.
Тарелка с гречкой стояла между ними. Пар уже не шёл. Виктор не ел.
Они жили в двушке на Ферганской. Сорок шесть квадратов, если верить документам. На деле казалось меньше: шкаф в коридоре съедал полметра прохода, а балкон был заставлен коробками, которые Виктор обещал разобрать третий год.
Галине было тридцать пять. Виктору тридцать восемь. Дочке Полине одиннадцать. У Полины была своя комната, крошечная, два на три, с окном во двор. Она называла её «каюта» и не разрешала никому трогать плакаты на стенах.
Зинаида Павловна жила в Подольске, в однушке на первом этаже. Галина бывала там раз в месяц, привозила продукты и слушала, как свекровь рассказывает про соседей, про давление и про то, что Витенька совсем не звонит.
Она не была злой женщиной. Галина это признавала. Зинаида Павловна пекла пироги с яблоками, помнила дни рождения всех внуков на районе и никогда не повышала голос. Но у неё была привычка. Она входила в любую комнату и начинала переставлять вещи.
Не специально. Просто ей казалось, что так удобнее. Чашки должны стоять ручками вправо. Полотенца складываются втрое, а не вчетверо. Масло хранится не в дверце холодильника, а на верхней полке. И каждый раз, когда Галина возвращала всё на место, Зинаида Павловна смотрела с таким выражением, будто невестка делала это ей назло.
А ещё она комментировала.
Не громко. Не грубо. Тихо, между делом, как бы ни к кому не обращаясь.
- Полиночка, ты опять в носках по полу? Простудишься.
- Галя, а суп ты всегда такой жидкий варишь? Или сегодня просто воды много налила?
- Витенька, а почему у вас в ванной один коврик? Мокро же.
Каждая фраза была безобидной. По отдельности. Но вместе они складывались в гул, от которого хотелось закрыть дверь и дышать.
Галина не ответила мужу в тот вечер. Убрала посуду, вытерла стол, проверила уроки у Полины. Легла в кровать, повернулась к стене.
Виктор лёг рядом. Не обнял. Он всегда чувствовал, когда не надо.
- Ты злишься?
- Нет.
- Тогда что?
- Думаю.
Он повернулся на спину, сложил руки на груди. В темноте было слышно, как за стеной Полина смотрит что-то на планшете: тихий смех, потом тишина, потом опять смех.
- Она моя мать, Галь.
- Я знаю.
- Я не могу её бросить.
- Я не прошу тебя бросить.
Он помолчал. Потом:
- Тогда что ты предлагаешь?
Галина закрыла глаза. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и погас. Она подумала о тапочках в прихожей. О том, как ровно они стояли. Как будто уже заняли своё место.
- Давай поговорим завтра, - сказала она.
Они не поговорили ни завтра, ни послезавтра. Виктор уехал в командировку на два дня. Галина осталась с Полиной, ходила на работу, возвращалась, готовила, проверяла уроки. Всё как обычно. Но тапочки в прихожей не убрала.
Они стояли там, как напоминание. Как предмет, о котором нельзя забыть, потому что он торчит прямо на проходе.
На работе Галина занималась логистикой в транспортной компании. Графики, маршруты, созвоны с водителями. Она любила эту работу за то, что в ней всё можно было рассчитать. Маршрут: точка А, точка Б, время в пути, расход топлива. Всё измеримо.
Дома измерить ничего не получалось.
В обеденный перерыв позвонила сестра Лена. Она жила в Туле, работала в школе, была разведена и знала про жизнь всё. По крайней мере, так считала.
- Ну и что ты решила?
- Ничего.
- Галя, ты же понимаешь, что если промолчишь, она переедет через неделю?
- Понимаю.
- И?
Галина смотрела в окно кабинета. На парковке стоял синий фургон с криво наклеенной надписью «Доставка». Буква «Д» отклеилась наполовину и висела, как флажок.
- Я не хочу быть плохой.
- Плохой для кого?
- Для него. Для неё. Для Полины.
Лена вздохнула. Галина слышала этот вздох столько раз, что могла бы нарисовать его на бумаге: длинный, с лёгким присвистом, с паузой в конце.
- Знаешь, что я поняла после развода? Когда ты пытаешься быть хорошей для всех, ты перестаёшь быть кем-то для себя. Это не жертва. Это ошибка.
Ошибка. Слово повисло в трубке.
- Я перезвоню, - сказала Галина и положила телефон на стол.
Она просидела так минуту. Может, две. Слово не уходило. Оно осталось где-то между рёбрами и не давало вдохнуть полной грудью.
Виктор вернулся из командировки в пятницу. Привёз Полине магнит на холодильник, Галине коробку конфет. Конфеты были «Птичье молоко». Он всегда привозил «Птичье молоко», хотя Галина их не любила. Она ела «Коровку». Но он не помнил. Или помнил, но покупал по привычке.
Она убрала коробку в шкаф и поставила чайник.
- Маме хуже стало, - сказал он, вешая куртку. - Я заезжал к ней по дороге. Отёк на ногах, еле ходит.
- Что врач говорит?
- Говорит, нужен постоянный контроль.
Он сел за стол, потёр лицо руками. Ладони у него были шершавые, с мозолями на подушечках. Он много работал руками: чинил, привинчивал, собирал.
- Галь, я не могу тянуть. Нужно решать.
- Я знаю.
- Так давай решим.
Она налила ему чай. Кружка с отколотым краем, его любимая, синяя, с тёмным пятном внутри от заварки, которое не отмывалось никаким средством.
- Витя, а ты спросил Полину?
- Полину?
- Это её комната. Куда она пойдёт?
- В нашу. Мы ей кровать поставим.
- У нас четырнадцать метров.
- Поместится.
Он говорил это уверенно. Как человек, который уже всё расставил в голове: кровать сюда, шкаф туда, стол к окну. У него был талант укладывать вещи в пространство. Людей он укладывал так же.
Галина сжала губы. Не от злости. От того, что он не слышал. Не потому что не хотел. Он просто не умел слышать то, что не было сказано прямым текстом.
В субботу Галина повела Полину в кино. Фильм был про собаку, которая ждала хозяина. Полина плакала в конце, а Галина сидела и думала о том, что преданность, это не всегда хорошо. Иногда преданность означает, что ты стоишь на одном месте и ждёшь, пока кто-то решит за тебя.
После кино они зашли в кафе. Полина заказала блинчики с бананом, Галина взяла чёрный кофе. За соседним столиком сидела женщина лет шестидесяти с девочкой. Бабушка и внучка. Бабушка резала блин на мелкие кусочки, а девочка смеялась и пыталась есть руками.
- Мам, а правда, что бабушка Зина к нам переедет?
Галина поставила чашку. Кофе плеснулся на блюдце.
- Кто тебе сказал?
- Папа. Вчера, когда ты была в душе.
Она посмотрела на дочь. У Полины были отцовские глаза: серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки. И его привычка щуриться, когда она волновалась.
- Он сказал, что я буду спать у вас.
- А ты что?
- Я сказала «ладно». А что мне было говорить?
Галина поймала себя на том, что сжимает ручку чашки так, что побелели костяшки. Разжала пальцы.
- Ты не хочешь?
Полина помолчала. Поковыряла блинчик вилкой.
- Я не знаю. Бабушка хорошая. Но она всё время говорит, что я неправильно сижу. И что мне нельзя столько за планшетом. И что у меня комната как склад.
- Это твоя комната.
- Вот именно.
Полина подняла глаза. В них было что-то взрослое, что Галина не замечала раньше. Или замечала, но не хотела видеть.
- Мам, а ты хочешь, чтобы она переехала?
Галина отпила кофе. Он был уже чуть тёплый, с горьковатым привкусом пережаренных зёрен.
- Нет, - сказала она тихо.
Это было первый раз, когда она произнесла это вслух. Не мужу. Дочери. И от этого стало одновременно легче и страшнее.
Вечером, когда Полина уснула, Галина вышла на балкон. Было холодно, начало октября, и от дыхания шёл пар. Внизу горели фонари, и двор был пустой, только кошка перебегала от одной лавочки к другой.
Виктор вышел следом. Встал рядом, облокотился на перила. Молча закурил. Он курил раз в неделю, может реже. Только когда что-то не мог решить.
- Я с ней разговаривал, - сказал он. - С мамой. Она готова. Хочет помочь по дому, с Полиной.
- Витя.
- Что?
Галина смотрела на кошку. Та остановилась посреди двора, подняла голову и замерла, будто прислушивалась к чему-то, чего люди не слышат.
- Ты сказал ей, что она переезжает. До того, как мы решили.
Он затянулся. Выпустил дым.
- Я думал, ты согласишься.
- Почему?
- Потому что ты всегда соглашаешься.
Это прозвучало без злости. Без упрёка. Как констатация. Как факт, который оба знали и о котором оба молчали двенадцать лет брака.
Она всегда соглашалась. Когда переехали в эту квартиру вместо той, что она нашла ближе к работе. Когда отдали Полину в школу, которую выбрала Зинаида Павловна. Когда каждый отпуск ехали на дачу к его матери вместо моря, потому что «мама обидится».
Галина отвернулась от перил. Посмотрела на мужа. Его лицо в свете от кухонного окна казалось старше. Морщины вокруг глаз, которых раньше не было. Или были, но она не замечала.
- Я не всегда буду соглашаться, - сказала она.
- Это значит нет?
Она не ответила. Зашла в квартиру и закрыла балконную дверь. Не до конца. Щель осталась, и холодный воздух тянулся по полу, добираясь до ног.
В понедельник Зинаида Павловна приехала сама. Без предупреждения. Галина вернулась с работы и увидела в прихожей знакомый чемодан: коричневый, потёртый, с биркой от поезда пятилетней давности.
Тапочки с ромашками стояли у порога. Уже надёванные.
Из кухни пахло жареным луком и чем-то мясным. Зинаида Павловна стояла у плиты в розовом фартуке поверх своего домашнего платья в мелкий цветок. Фартук был не Галинин. Свой принесла.
- Галочка, я тут котлетки затеяла. Витенька позвонил, сказал, вы не против.
Галина поставила сумку на пол. Медленно, аккуратно, как будто внутри было что-то хрупкое.
- Зинаида Павловна, Витя вам так сказал?
- Ну да. Вчера вечером. Сказал: мам, собирайся, мы с Галей всё решили.
Галина стояла в дверях кухни и смотрела на свекровь. Та помешивала фарш в сковородке деревянной лопаткой, той самой, которую привезла в прошлый раз и которую Галина убрала в дальний ящик. Лопатка нашлась. Ящик был открыт.
- Я Полиночке кроватку присмотрела, - продолжала свекровь. - Раскладную. Компактная, в шкаф убирается. Витя сказал, что в вашей комнате места хватит.
На столе лежала стопка полотенец. Не Галинины. Белые, с голубой каймой, сложенные втрое.
Галина почувствовала, как что-то поднимается внутри. Не злость. Что-то другое. Как будто все двенадцать лет, все согласия, все «ладно», все проглоченные фразы собрались в одну точку под рёбрами и давили наружу.
Она вдохнула. Выдохнула.
- Зинаида Павловна.
- Что, Галочка?
Свекровь повернулась. Лопатка в руке, фартук чуть съехал на бок. Лицо доброе, встревоженное. Морщины у рта, седые волосы забраны в пучок, и серёжки с бирюзой, те самые, которые она носила всегда.
Галина открыла рот. И сказала одно слово.
Она сказала «ошибка».
Не «нет». Не «уходите». Не «я не согласна».
Ошибка.
Зинаида Павловна замерла с лопаткой на весу.
- Что?
- Это ошибка, Зинаида Павловна. Витя ошибся. Мы ничего не решали. Он решил сам.
Свекровь медленно опустила лопатку в сковородку. Фарш зашипел.
- Как это, сам?
- Вот так. Он не спросил меня. Не спросил Полину. Он позвонил вам и сказал то, чего не было.
Галина говорила ровно. Каждое слово отдельно, как гвозди в доску. Не кричала, не шептала. Просто говорила.
Зинаида Павловна села на табуретку. Тяжело, как будто ноги подогнулись.
- Галя, но я же чемодан собрала. Соседке ключи отдала.
- Я понимаю.
- Я квартиру закрыла.
- Я понимаю, Зинаида Павловна.
Ни одна из них не повысила голос. На плите шипел фарш, и запах горелого лука начал заполнять кухню. Галина подошла и выключила газ.
- Вы можете остаться на ночь. Но жить здесь вы не будете. Не потому что я вас не люблю. А потому что это ошибка. Для всех.
Свекровь смотрела на неё. В глазах было не обижение. Растерянность. Как у человека, которому показали карту, а он держал её вверх ногами и только сейчас заметил.
- Витенька сказал...
- Витенька ошибся.
Он пришёл в восемь. Увидел мать на кухне, чемодан в прихожей и Галину, которая сидела в комнате Полины и помогала ей с математикой.
- Мам, ты приехала! - Его голос был радостным, громким, как у человека, который уверен, что всё идёт по плану.
- Витя, выйди в коридор, - сказала Галина, не поднимая головы от тетради.
Он вышел. Она закрыла дверь «каюты» и повернулась к нему. В коридоре было тесно: шкаф, чемодан, вешалка. Между ними полтора метра.
- Ты сказал маме, что мы решили. Мы не решали.
- Галь, ну а что я должен был делать? Она одна, ей плохо.
- Ты мог поговорить со мной.
- Я пытался!
- Ты сказал. Ты не спросил.
Он отступил на полшага. Спиной упёрся в шкаф.
- Какая разница?
- Огромная.
Галина стояла прямо. Руки по швам, плечи расправлены. Ей хотелось сесть, хотелось отвернуться, хотелось сказать «ладно» и забыть. Тело помнило это движение: опустить глаза, кивнуть, согласиться. Но она не сделала этого.
- Я двенадцать лет говорю «ладно», Витя. На каждое твоё решение. И каждый раз думаю: ничего, переживу. Но я не хочу больше переживать. Я хочу жить.
Он молчал. Кольцо на пальце он крутил так быстро, что оно поблёскивало в свете коридорной лампочки.
- Ты что, выгоняешь мою мать?
- Я говорю, что ты ошибся. И это слово я выбрала не случайно.
Зинаида Павловна сидела на кухне и пила чай. Чашка была не из Галининого набора. Свою привезла. Белая, с золотым ободком, из сервиза, который ей подарили на пятидесятилетие.
Галина зашла, села напротив.
- Зинаида Павловна, вы меня слышали?
- Слышала, Галочка. Стены тонкие.
Она отпила чай. Руки чуть дрожали, и чашка звякнула о блюдце.
- Я, значит, зря приехала.
- Вы приехали, потому что сын вас позвал. Но он позвал, не посоветовавшись с семьёй, в которой живёт.
Зинаида Павловна подняла глаза. Они были такие же, как у Виктора и Полины: серо-зелёные, с тёмным ободком. Только выцветшие, как бывает у тех, кто много щурится от солнца или от слёз.
- Я думала, ты рада будешь. Помогу с Полиной, с готовкой.
- Вы хороший человек. Но в этой квартире нет места для ещё одного человека. Не физически. Внутри.
Свекровь поджала губы. Помолчала. Потом сказала тихо:
- Мой Витенька всегда думал, что если просто сделать, то потом все привыкнут. Отец его был такой же. Купит машину, а потом ко мне: Зин, давай посмотрим, куда деньги девались.
Она усмехнулась. Горько, одним уголком рта.
- Я привыкла. За тридцать лет привыкла. Думала, ты тоже привыкнешь.
- Я двенадцать лет привыкала. Хватит.
Зинаида Павловна кивнула. Не согласилась. Приняла к сведению.
- А жить мне где?
Галина встала, достала из ящика блокнот. Тот самый, в котором она вела списки покупок и записывала маршруты. Открыла чистую страницу.
- Давайте вместе подумаем. Без Виктора, без обид, без решений за спиной.
Они просидели на кухне до одиннадцати. Виктор заходил дважды, оба раза Галина просила его выйти. На третий раз он остался в дверях и слушал.
Галина нашла три варианта. Первый: дом престарелых. Зинаида Павловна покачала головой, и они вычеркнули. Второй: сиделка с проживанием в Подольске. Дорого, но если Виктор откажется от гаража, который арендовал для мотоцикла, на котором не ездил два года, хватит. Третий: квартира в соседнем доме, однушка, у знакомой Галины Тамары сдавалась за тридцать тысяч. Рядом. Не вместе, но рядом.
Зинаида Павловна слушала молча. Пила чай мелкими глотками, и чашка уже не звякала.
- Второй, - сказала она наконец. - Но не сиделка. Помощница. Я не лежачая.
- Помощница, - согласилась Галина.
Виктор стоял в дверях и смотрел на них обеих. Лицо было как у мальчика, которого не позвали играть: обида, непонимание и что-то ещё, похожее на облегчение, которое он сам от себя прятал.
- А мотоцикл при чём? - спросил он.
Галина и Зинаида Павловна посмотрели на него одновременно. И оба взгляда означали одно и то же.
Он замолчал.
Ночью Галина не могла уснуть. Лежала на спине, смотрела в потолок. Зинаида Павловна спала в комнате Полины, а Полина лежала рядом с Галиной на раскладном матрасе и тихо сопела.
Виктор повернулся к ней.
- Ты всё правильно сделала.
Она не ожидала этого. Ждала упрёков, молчания, ухода на диван. Но он сказал это.
- Правда?
- Я не умею спрашивать. Мне проще сделать.
- Я заметила.
- Мама тоже заметила. Двадцать минут назад она мне написала. Знаешь что?
- Что?
- «Витенька, женись на этой женщине ещё раз. Она умнее тебя.»
Галина фыркнула. Тихо, чтобы не разбудить Полину. Виктор тоже улыбнулся. Она не видела, но слышала: улыбка меняла его дыхание.
- Я серьёзно, Галь. Я привык, что ты соглашаешься. И перестал спрашивать. Это моя ошибка.
Опять это слово. Оно повисло в темноте между ними, и в этот раз Галина ничего не чувствовала в рёбрах. Слово стало легче. Или она стала.
- Мы оба ошибались, - сказала она. - Ты тем, что не спрашивал. Я тем, что не отвечала.
Через две недели помощница Рая заселилась к Зинаиде Павловне в Подольск. Полная, румяная, с громким голосом и привычкой называть всех «золотце». Зинаида Павловна первые три дня ходила за ней и переставляла чашки. На четвёртый Рая сказала:
- Зинаида Павловна, если вы ещё раз тронете мой стакан, я налью в него борщ.
Свекровь обиделась. Потом рассмеялась. Потом они вместе пили чай и обсуждали сериал.
Галина узнала об этом от Полины, которая ездила к бабушке в субботу. Вернулась довольная, с пирогом и новым магнитом на холодильник.
- Мам, а Рая прикольная. Она бабушке говорит «Зинуль» и бабушка не ругается.
- Вот как.
- Угу. И бабушка сказала, что у неё давление меньше стало. Говорит, потому что не нервничает.
Галина мыла яблоки. Вода была холодная, от крана тянуло металлом. Она держала яблоко двумя руками, поворачивая его под струёй, и думала о том, что иногда самое трудное, это не уступить. Не быть жёсткой. Не быть правой. А просто сказать вслух то, что знаешь внутри.
Виктор продал мотоцикл. Не гараж, а именно мотоцикл. Денег хватило на полгода Раиной зарплаты. Он не жаловался. Только один раз, когда они шли из магазина, он остановился у витрины мотосалона и постоял секунд двадцать.
- Скучаешь? - спросила Галина.
- Не по мотоциклу.
- А по чему?
- По ощущению. Когда едешь и ветер. И никого вокруг.
Она взяла его за руку. Ладонь была шершавая, тёплая.
- Можем купить велосипеды.
Он посмотрел на неё. Потом засмеялся. Не громко, но по-настоящему. Она давно не слышала этот смех. Не тот, рабочий, для коллег и друзей. А тот, внутренний, когда что-то его действительно задевало.
- Велосипеды, - повторил он. - Галь, мне тридцать восемь.
- И?
- И ничего. Пошли выбирать.
В ноябре Зинаида Павловна позвонила сама. Не Виктору. Галине.
- Галочка, я тут подумала.
- О чём?
- О том, что ты тогда сказала. Про ошибку.
- Ну.
- Ты права была. Мы с Витей оба привыкли, что женщины подстраиваются. Я подстраивалась под его отца. Он ждал, что ты будешь подстраиваться под него. А ты взяла и не стала.
Галина сидела на диване и слушала. За стеной Полина учила стихотворение вслух, и строчки долетали обрывками: «мороз и солнце», пауза, «день чудесный».
- Зинаида Павловна, вы обиделись тогда?
- Обиделась. Три дня. А потом подумала: если бы я когда-то сказала мужу «ошибка» вместо «ладно», может, мы бы и не развелись.
Галина не знала, что свекровь была разведена. Виктор никогда не рассказывал. Или рассказывал, а она не слышала.
- Вы разводились?
- В девяносто втором. Полтора года прожили отдельно. Потом сошлись. Потом он умер. Вот и вся история.
- Мне жаль.
- Не жалей. Просто не повторяй.
Она положила трубку. Без «до свидания», без «целую». Просто повесила и всё. Это была её привычка. Раньше Галину это раздражало. Сейчас показалось нормальным.
Декабрь. Первый снег лёг рано, и двор побелел за одну ночь. Галина вышла утром выбросить мусор и увидела, что на детской площадке кто-то слепил снеговика. Кривого, с морковкой набок и ведром, которое съехало на ухо.
Рядом стояла Полина. Без шапки, в расстёгнутой куртке.
- Это я.
- Вижу.
- Нравится?
- Шапку надень.
Полина закатила глаза. Это новое, это появилось осенью: закатывание глаз на каждое замечание. Одиннадцать лет. Порог.
Галина подошла ближе. Снеговик был ей по пояс. Из снега торчали веточки-руки, и на одной висел пакетик от жвачки.
- Это его сумка, - объяснила Полина серьёзно.
- Понятно.
Они стояли рядом. Снег скрипел под ногами, и от дыхания шёл пар. Где-то хлопнула дверь подъезда, и послышался голос: кто-то звал кота.
- Мам.
- Что?
- Спасибо, что ты не сказала «ладно».
Галина посмотрела на дочь. Та стояла, засунув руки в карманы, и смотрела на снеговика. Щёки красные от холода, нос тоже.
- Ты слышала?
- Стены тонкие.
Она повторила бабушкину фразу. И у Галины перехватило горло. Не от грусти. От чего-то другого. От того, что одиннадцатилетняя девочка запомнила не крик, не скандал, а тихий разговор на кухне. И поняла.
Тапочки с ромашками Галина нашла в шкафу через неделю. Зинаида Павловна забыла их, когда уехала обратно в Подольск. Мягкие, с новой подошвой, ни разу не надёванные по-настоящему.
Она могла их выбросить. Или убрать на антресоли. Или отвезти свекрови.
Галина поставила их у порога. Ровно, носками к двери.
Для гостей.
Виктор увидел и ничего не сказал. Но вечером, когда они мыли посуду вдвоём, он передал ей тарелку и тихо спросил:
- Галь, а если я захочу что-то решить, ты мне скажешь, что я дурак?
- Нет. Скажу «ошибка». Это вежливее.
Он фыркнул. Вода текла из крана, тёплая, с запахом моющего средства. Тарелки стояли в сушилке, и на верхней полке Галина заметила чашку с золотым ободком. Зинаида Павловна забыла и её.
Она не стала убирать. Поставила рядом с синей, Викторовой. Две чашки на верхней полке. Одна с отколотым краем, другая с золотом.
Нормально. Пусть стоят.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: