6 июня, в день рождения Александра Пушкина, Россия и мир отметят День русского языка. Этот русский язык, вероятно, не смог бы состояться без имени Пушкина. Владислав Ходасевич говорил: «В русской поэзии есть только Пушкин и Блок, остальное – между». Но если сложная, порой мучительная, вязкая слава Блока со временем несколько угасла, то звонкое имя Пушкина, конечно, знакомо каждому с юных лет – и сопровождает любого, кто читает и думает на русском, всю жизнь. Если бы мне вдруг объявили, что ожидаются последние дни, но можно взять с полки одну книгу и провести за ней вечер, выбран был бы «Евгений Онегин».
О значении романа
Сила этого текста невозможна, неоспорима, я не знаю, какое ещё произведение может вызвать у русскоязычного читателя такое волнение, такое ощущение могущества языка, такую радость, такую опору. У Евгения Водолазкина в «Брисбене» есть о Пушкине красивая цитата: «Ему иногда казалось, что Пушкин вообще не жил. Был плодом русской фантазии, прекрасной мечтой народа о самом себе». Говорят, что Пушкин принципиально непереводим, что за пределами России мало понятен. В этом и заключается, пожалуй, важнейшее очарование его фигуры: как и всякая большая тайна стремится быть разгаданной лишь кем-то избранным, но не всеми, потому что иначе сам концепт тайны будет утерян, так и Пушкин принадлежит в полной мере лишь одному народу – ревнивому, полагаю. От Пушкина – и от его фигуры самой по себе, и от текстов Пушкина – есть ощущение непреходящей радости, сбывшейся мечты.
О национальном характере Пушкина точно высказывался, например, Николай Гоголь: «При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из поэтов наших не выше его и не может более называться национальным; это право решительно принадлежит ему. В нем, как будто в лексиконе, заключилось все богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы и более показал все пространство. Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла».
Удивительно представлять, как современники читали «Евгения Онегина» – с его довольно условным сюжетом, с кучей отвлеченной болтовни, но с совершенной формой, изумительной свободой ямба. Это ощущение при чтении романа сохраняется и до наших дней, – и становится совершенно неважно, как мы оцениваем Евгения или Татьяну, или Ленского, все они неважны перед лицом главного героя этого текста – русского языка.
Хотя, конечно, фигура Евгения в некотором смысле была и остается обличительной. Порой хочется перенять его холодность, посочувствовать его тоске, но в глубине души ты, читатель, как бы всегда понимаешь: Евгений здесь – проигравший.
О концепте «лишнего человека»
Принято называть Евгения Онегина лишним человеком, как и Печорина, как и ряд других литературных персонажей, но, между тем, Онегин как бы и не лишний, то есть не абсолютно чуждый своему времени. Он становится лишним скорее после своего путешествия, описанного в пропущенных главах «Путешествие Евгения». Пропуск этих глав несколько нарушает ход истории, поскольку Татьяна слишком быстро превращается из провинциальной девочки во влиятельную даму света, но и Евгений, до путешествия классический сын своего времени, возвращается из поездки другим.
Когда Татьяна вникает во внутренний мир Евгения, то замечает о нем следующее:
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Когда Евгений возвращается, Татьяна оказывается для него единственным свидетельством прошлой жизни. Интересно детское восприятие романа. Дети часто говорят, что знают, чувствуют: в первую встречу Евгений тоже полюбил Татьяну. Полюбил и испугался. Как же удивительно тонко в детстве всё ощущается.
Не очень помню, как именно нам в школе этот роман преподносили, но помню, что и у меня в детстве было такое впечатление: что Евгений любит ее с первой встречи. Эта мысль озвучена в моем любимом фрагменте из Онегина, в единственном месте, где этот герой вызывает симпатию — когда он говорит Ленскому: «Неужто ты влюблен в меньшую?» («А что?»), «Я выбрал бы другую». Он, конечно, дальше оправдывается, мол, если б я был поэт, но, думаю, можно пропустить. И какая же глубокая пропасть — тоски, хандры и одиночества, прежде всего, одиночества — лежит между его «привыкнув, разлюблю тотчас» и «чтобы продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я».
В сцене отказа Татьяна прежде окончательного разрыва рассказывает Евгению о возможном счастье – в тех местах, где она впервые встретила его. Как же он там скучал, бедняга. Как же горько, должно быть, представлять себе именно неслучившееся. Вот где он на самом деле становится лишним, отделенным от мира. Сначала он был неприкаянным, ненужным. Лишним его сделал именно отказ Татьяны. Любопытно, кстати, что Владимир Набоков в комментариях к роману оспаривает уверенность в окончательности решения Татьяны. Он указывает на некоторые признаки (ее волнение, ее признание) того, что решение отнюдь не окончательно и может быть пересмотрено в пользу Онегина. Как происходит, например, в «Анне Карениной», своеобразном продолжении ЕО.
Онегин мечтает о смерти, хотя он даже никогда ее не видел, не создал ничего полезного, не сделал ничего добродетельного. Больше того, он собственными руками уничтожил то прекрасное, что рядом с ним было. В первую очередь, Ленского, конечно: «Быть может, он для блага мира / Иль хоть для славы был рожден». Онегин в признании Татьяне бросает даже нелепую фразу: «Несчастной жертвой Ленский пал». Между тем, вина Онегина очевидна и никакой жертвенности в случае с той дуэлью не получается выдумать. Разве что, Онегин проецирует себя на фигуру Ленского, видит свою жертву и свою смерть в убийстве.
Об «Анне Карениной»
Мой второй любимый текст русской литературы — двойник-перевертыш этого, его как бы продолжение, в котором женщина все же позволяет мужчине столкнуть себя во всю эту грязь.
Вронский: Я еду для того, чтобы быть там, где вы.
Онегин: Нет, поминутно видеть вас, повсюду следовать за вами.
Конечно, паттерн поведения для того времени известный, но прелесть литературы, по-моему, в том, что она что-нибудь открывает (и что-нибудь закрывает) для каждого в нужный час. Вронский, разумеется, совсем не онегинский типаж, человек другого характера, другого склада, хотя некоторые сходства между ними есть, но в первую очередь и Татьяна – не Анна.
«Мой дядя самых честных правил»
В 1823 году у Александра Пушкина почти не было поэтических конкурентов, особенно в стане так называемых «новых», но был как минимум один поэт из «архаистов», с которым Пушкин вынужден был так или иначе считаться – Иван Крылов. Первая строчка «Евгения Онегина» – оммаж к басне Ивана Крылова «Осел и мужик» и конкретно строчкам «Осел был самых честных правил».
Письмо Онегина к Татьяне
Письмо Татьяны к Евгению – нежное, трогательное письмо впервые влюбившейся девушки. Письмо Онегина – гораздо более взрослое. Оно на символическом уровне полно отсылок – в том числе к письму Лариной.
Например, Евгений: «Случайно вас когда-то встретя, в вас искру нежности заметя» / Татьяна: «Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня»
У Евгения «Бледнеть и гаснуть» / у Татьяны в главе 4: «Бледнеет, гаснет».
Евгений говорит: «Я думал, вольность и покой / замена счастью» – можно сравнить с пушкинским же стихотворением «Пора, мой друг, пора» и строчкой из него «На свете счастья нет, но есть покой и воля».
«Евгений Онегин» разобран вдоль и поперек. Целые строфы из него мы знаем со школьной скамьи. Роману – 200 лет. Быт русского человека с тех пор изменился совершенно радикальным образом. Но актуальность этого текста безусловна, неповторима. По историческим своим характеристикам «Евгений Онегин», конечно, не мог быть написан вчера, но по поэтическим параметрам он располагается настолько вне времени, что лучше избитого слова «вечный» его ничто не опишет.