История фэнтези и британской литературы навсегда изменилась в мае 1926 года, когда один оксфордский преподаватель написал о другом в дневнике: «Он неплох, но заслуживает пары пощечин». Первая встреча Клайва Стейплза Льюиса и Джона Рональда Руэла Толкина не предвещала начала сорокалетней дружбы. Их взгляды на филологию и религию были слишком разными, но вскоре стало понятно, что любовь к скандинавским сагам сильнее косных убеждений. Говоря о драконах, читая вслух «Старшую» и «Младшую Эдду» и сходясь в том, что в современном мире не хватает книг, которые пришлись бы им по вкусу, двое молодых ученых постепенно становились писателями. Пожалуй, в истории литературы трудно найти другой пример подобного взаимообогащения. Без Толкина Льюис не обратился бы к христианству и не стал выдающимся богословом, а без Льюиса Толкин так и не решился бы представить миру свой грандиозный труд, который начал придумывать еще в окопах Первой мировой. Рассказываем, как авторы повлияли друг на друга и как их отношения менялись с годами.
Евгений Кужелев
Игровой журналист и писатель, автор блога о творчестве
Оксфорд в собственном соку
С 1 мая вся Британия стоит на ушах: началась крупнейшая в истории страны стачка рабочих. Бастуют все — шахтеров поддержали работники транспорта и других отраслей промышленности. Страна парализована, и Клайву Стейплзу Льюису приходится идти из колледжа пешком, вместо того чтобы залезть на второй этаж автобуса № 2 и смотреть в оба глаза на мир, полный ярости и света.
Он уже год работает преподавателем средневековой английской литературы в Колледже Магдалины. Льюис торопится в Мертон-колледж на чай — ланч он пропустил из-за бесед со студентами. Уже отцветают магнолии, завезенные из далеких восточных стран и удивляющие всех, кто оказывается весной в Оксфорде. Вот-вот на заливных лугах вылезут лиловые бутоны шахматных рябчиков, как ряды послушных подданных, склонивших голову перед королем. Льюис уже в предвкушении вечерней прогулки по тропе, окаймляющей остров на реке Черуэлл — это его излюбленное место для размышлений. Пять лет спустя, проходя по тропе Аддисона вместе с Толкином, он поймет, что готов снова назвать себя христианином. А пока 27-летний преподаватель идет по улицам старинного университетского города. Повсюду обсуждают стачку. Льюис беспокоится, что беседа с профессорами Оксфордской английской школы за чаем неизбежно затронет эту тему. Но его опасения напрасны: ученые мужи говорят об учебных программах.
Один из них — чуть старше Льюиса, бледный и невысокий — говорит так быстро, что нужно держать нить разговора обеими руками, опустив чашку на блюдце. Его зовут Джон Рональд Руэл Толкин, ему тридцать четыре, он уже профессор Пембрук-колледжа. Толкин считает, что знание языка важнее для филолога, чем знание литературы. Он говорит, что изучать стоит ту литературу, которую еще нужно перевести, — англосаксонскую, древненорвежскую. Те книги, которые можно открыть и читать без труда в его понимании, — «развлечение для мужчин от тридцати до сорока».
Льюис возмущен: а как же его любимые Джон Мильтон, «принц поэтов» Эдмунд Спенсер? Толкин отвечает, что не может читать Спенсера «из-за формы», ведь тот писал элегии и сонеты. Профессору гораздо ближе саги. Его студенты, в числе которых был и знаменитый поэт Уистен Хью Оден, впоследствии часто вспоминали о том, как Толкин знакомил их с «Беовульфом». Он молча входил в аудиторию, окидывал взглядом слушателей и начинал громогласно декламировать первые строки на англосаксонском: «Hwat! Hwat!», что многие студенты принимали за «Quiet!». Толкин перевоплощался в англосаксонского барда, а аудитория становилась пиршественным залом.
С любви к древним поэмам и началось сближение молодых ученых. Уже в октябре того же года Льюис напишет в письме другу:
«На той неделе я просидел до 2:30, болтая с профессором англосаксонского Толкином, который проводил меня домой из колледжа, чтобы пообщаться, а в итоге просидел три часа, рассуждая о богах, великанах и Асгарде».
Воины пера
Их судьбы были в чем-то схожи. Оба родились за пределами Англии. Ирландец Льюис был родом из Белфаста. Толкин, хоть и был англичанином, родился в далеком Блумфонтейне на территории современной ЮАР. Будущие писатели рано потеряли матерей; Толкин и вовсе стал круглым сиротой в 12 лет. Оба участвовали в сражениях Первой мировой, которая забрала у них многих близких друзей. Не только научные интересы, но и судьбы сближали их. Каждый нуждался в друге, во вдумчивом собеседнике, с которым можно поделиться замыслами и особым видением мира.
Льюис стал одним из первых, кто увидел Средиземье. Толкин дал ему почитать «Лэ о Лейтиан» — одну из ранних поэтических версий легенды о Берене и Лютиэн, которая позднее вошла в состав «Сильмариллиона». Льюис, обладавший прекрасным чувством юмора, написал другу отзыв в форме научного исследования, которое якобы провели трое британских ученых. Эти вымышленные филологи рассматривали поэму как настоящий литературный памятник эпохи Средневековья, поэтому правки, предложенные Льюисом, были «более ранними версиями поэмы», которые якобы сумели обнаружить исследователи.
Вскоре вокруг Толкина и Льюиса возникло сообщество по интересам. Группа друзей, собиравшаяся по вторникам в пабе «Орел и дитя», называла себя «Инклингами». У этого названия несколько значений: с одной стороны, это те, кто перепачкал пальцы в чернилах («ink»), с другой — слово «inkling» означает смутную догадку или намерение. Название кажется подходящим, ведь Льюис еще не догадывался, что напишет историю о льве, колдунье и платяном шкафе, а Толкин в то время уже творил свое Средиземье, ничего не зная о путешествии Фродо.
Среди «Инклингов» были и другие преподаватели Оксфорда и писатели: Оуэн Барфилд, Генри Виктор Дайсон, Адам Фокс. Однако встречи не были профессиональными семинарами — это было содружество единомышленников, а не писательский кружок. Поэтому завсегдатаями были и люди, не считавшие себя писателями. Это Уоррен Льюис — старший брат Клайва, военный; Роберт Хавард — доктор, у которого лечились Льюисы; и даже молодой Кристофер Толкин — сын писателя, благодаря которому мы познакомились со множеством произведений его отца, остававшихся в черновиках.
У всех «Инклингов» были прозвища: Толкина называли Толлерсом, Льюиса — Джеком, Хаварда — Хамфри. «Инклинги» встречались дважды в неделю на протяжении почти двадцати лет, с 1930 по 1949 год. По вторникам пили пиво в небольшом зале любимого паба, а по четвергам собирались в кабинете Льюиса в Колледже Магдалины, заваривали чай и читали друг другу то, что успели написать. Именно «Инклинги» стали первыми слушателями «Властелина колец». Это был неформальный клуб, и, несмотря на частые встречи, «Инклинги» не вели протоколов своих заседаний. До нас даже не дошло ни одной совместной фотографии Толкина и Льюиса за кружкой пива; писатели не думали о том, что дурашливый снимок мог стать документом эпохи, запечатлев двух великих фантазеров в кругу друзей.
Обращение
Беседы «Инклингов» выходили далеко за пределы литературы и творчества. Частым предметом для обсуждения была религия, отношения человека с божественным. Среди предков Льюиса были священники и епископ англиканской церкви, но он сам отпал от религии на пороге юности. Сказалось влияние воспитательницы в подготовительной школе, которая увлекалась оккультизмом с его таинственными мирами и духами, с размытостью истин и возможностью верить так, будто собираешь корзинку на пикник — выбирая любимое и откладывая в сторону ненужное и малопонятное. Этот многообразный мир потустороннего, свободный от постулатов, будоражил мальчика. Мучили его и логические построения: почему тысячи верований — ложь, и только одна вера — истина? Вечерняя молитва стала восприниматься как неискренняя обязанность, доводящая до бессонниц. Качаясь как маятник между атеизмом и оккультизмом, Льюис окончил школу, колледж и оказался без опоры в аду войны. Спасали только литература и дружба.
Толкин же, напротив, был строгим ортодоксальным католиком всю жизнь, с раннего детства, благодаря влиянию матери. Мейбл Толкин научила его основам латыни, разделила с сыном любовь к природе и чтению.
Беседы друзей подталкивали Льюиса к возвращению в церковь. Толкин никогда не видел в себе богослова, но его аргументы тронули Льюиса. Один из памятных разговоров произошел во время вечерней прогулки по тропе Аддисона у Колледжа Магдалины. Толкин, Льюис и Дайсон говорили о мифах. Толкин указал Льюису на нелогичность его рассуждений: в языческих мифологиях его трогает образ умирающего и воскресающего бога, а в Евангелии он этого не принимает.
На что Льюис возразил, что все же мифы — ложь, пусть и красивая. «Нет, — ответил Толкин, — мифы не ложь. Подобно тому, как речь — это то, что мы выдумали о предметах и идеях, точно так же миф — это то, что мы выдумали об истине». Хотя мифы неизбежно содержат заблуждения, они отражают свет подлинной истины.
Как впоследствии писал Льюис, эта беседа во многом определила его возвращение к христианству. К немалому разочарованию Толкина-католика, Льюис вернулся в лоно англиканской церкви, к которой принадлежали его предки. Однако в своих богословских произведениях и выступлениях на радио во время войны писатель старался подчеркнуть, что христианство в целом для него важнее, чем различия конфессий.
Именно как апологет христианства и голос, который приносил людям утешение во время жесточайших бомбежек Лондона, Льюис стал известен британцам. И в этом, несомненно, огромная заслуга Толкина.
Сближающиеся миры
Без возврата к вере не появились бы на свет и «Хроники Нарнии» — самое известное произведение Клайва Льюиса, наполненное христианским смыслом. Толкин понимал популярность цикла друга, но не любил прямых аллегорий, тем более религиозного толка. Для него, придумавшего свой мир за десятилетия, мир Нарнии был легковесен, в нем смешались и гномы, и фавны, и Отец Рождество.
Слава пришла первой к Льюису. Автор «Писем Баламута», голос надежды, который воодушевлял британцев в годы войны, он приобретал все большую известность. Король Георг VI даже внес его в список награждаемых орденом Британской империи, однако ирландец Льюис отказался от награды по политическим соображениям.
В то же самое время Толкин мучительно писал «Властелина колец», пока двое его сыновей воевали с нацистами. Порой работа шла очень трудно — писатель многократно переписывал черновики. Друзья шутили, что, если отдать текст Джону на редактуру, он вернет не старый текст, а зачатки нового.
Льюис поддерживал друга. Как впоследствии признавался сам Толкин, если бы не вера Клайва в то, что его «побасенки» интересны кому-то еще, мир вряд ли бы узнал о «Властелине колец».
Льюис выражал поддержку и публично: писал хвалебные рецензии на книги друга, а после успеха «Властелина колец» хлопотал о присуждении Толкину Нобелевской премии в 1961 году.
Хотя миры, созданные Толкином и Льюисом во многом разнятся, обоих писателей объединяет вера в человека, в лучшие движения души, неразрывно связанные с христианством. В отличие от авторов-модернистов, друзья стремились не к тому, чтобы показать распад. Они хотели показать дорогу к гармонии.
Когда-то давно, на заре эпохи «Инклингов», друзья договорились, что один напишет что-нибудь о путешествиях в пространстве, а другой — о путешествиях во времени. Пространство досталось Льюису — так родилась его «космическая трилогия» из книг «За пределы безмолвной планеты», «Переландра» и «Мерзейшая мощь» о путешествиях филолога Рэнсома, образ которого во многом был вдохновлен личностью Толкина. Джону достались путешествия во времени, но свою задачу он понял менее буквально. Толкин решил, что главные вещи, протяженные во времени, — это язык и родословная. Так у него созрел замысел истории Нуменора и всей Второй эпохи Средиземья.
Льюис не раз оставлял отсылки к произведениям Толкина в своих книгах. В «Мерзейшей мощи», например, упоминается «Атлантида Средиземья», но, так как Льюис воспринимал причудливые названия друга на слух, в его книге вместо Нуменора существует загадочный Нуминор.
Расходящиеся орбиты
Как вспоминал Толкин, их дружба была особо крепкой и продуктивной с 1927 по 1940 год, хотя и после они оставались дороги друг другу. Несмотря на общие интересы и возвращение Льюиса к вере, между друзьями все же оставались противоречия. Например, их разделял вопрос о разводе: Толкин, как католик, считал, что тот попросту невозможен; Льюис был мягче в своих взглядах и разделял церковный брак и гражданский. Он сам женился на Джой Дэвидмен, которая получила развод от первого мужа. Толкин не одобрял поздней женитьбы друга и называл его брак «престранным», даже несмотря на то что Джой и его жена Эдит стали подругами.
Разделяло друзей и расстояние: в 1954 году Льюис занял должность профессора в Кембридже, но уже в другом Колледже Магдалины, где была создана кафедра литературы Средневековья и Возрождения. Хотя писатель привязан к Оксфорду и бывал там каждую неделю вплоть до своей смерти в 1963 году, встречи друзей становились все более редкими.
22 ноября 1963 года Льюиса не стало. Сообщения о его смерти оставались почти незамеченными: за два часа до его ухода был убит Джон Кеннеди. Толкин пережил друга на 10 лет. После его смерти в Times появился анонимный некролог, а вернее, краткий очерк о жизни Профессора — один из самых емких и талантливых текстов из всех, что о нем написаны. Спустя годы исследователи установили, что автором очерка был Льюис, написавший о друге еще при жизни, уже зная, что у него будет столько почитателей, что не хватит всех пабов Англии, чтобы их разместить.
Толкин же писать некролог о Льюисе отказался — он был непубличным, сложно устроенным человеком. Создатель Средиземья раскрывался в кругу друзей и не мог, как Льюис, говорить всей стране. Однако в письме дочери спустя несколько дней после смерти товарища он написал о своих чувствах так:
«До сих пор я чувствовал себя так, как и полагается человеку в моем возрасте, — как старое дерево, что теряет свои листья один за другим, а вот теперь ощущение такое, будто мне подрубили самые корни».
Фото: P.Spiro / Legion-Media, Jonathan Player / Legion-Media, Mark Fairhurst / Avalon / Legion-Media, Alpha Historica / Legion-Media, PA Images / Legion-Media, Martin Anderson / Legion-Media, General Photographic Agency / Getty Images, © 2026 Magdalen College, Oxford
Словом «Hwæt» начинается древнеанглийская поэма «Беовульф»; ранняя версия слова «what».