Викины родственники узнали про приют первыми – раньше, чем она сама туда доехала. Мать позвонила в восемь утра, голос дрожал, будто Вика собралась не за собакой, а за бомбой замедленного действия.
– Викуся, ты совсем умом тронулась? Какая собака в твоей–то однушке?
– Мам, я уже решила.
– Решила она! Решила! А кто гулять с ней будет, когда ты на работе? Кто кормить? А если она грызть всё начнёт? У тебя ж паркет новый, шкаф из «Икеи» только в прошлом году собрали!
Вика молча наливала кофе. За окном моросило – серое октябрьское утро, такое же, как все октябрьские утра в их городе. На подоконнике стояла фотография отца – он умер три года назад, и с тех пор мать звонила каждое утро, проверяя, дышит ли дочь.
– Я в обед поеду, – сказала Вика. – Уже договорилась.
– Господи, да за что мне это! Я Лене сейчас позвоню, пусть она с тобой поговорит. Лена у нас в семье голова, она тебе быстро мозги вправит.
Лена – старшая сестра, замужняя, двое детей, собственный дом за городом и непоколебимая уверенность, что знает, как жить правильно. Через десять минут Лена уже звонила.
– Вика, мама в истерике. Что ты опять придумала?
– Собаку беру. Из приюта.
– Из прию–у–ута? – Лена растянула слово так, будто Вика сказала «из помойки». – Викуль, ну ты подумай головой. Приютская собака – это же мина. Никто не знает, какой у неё характер, какие болячки. У моей подруги такая ребёнка покусала, теперь судятся.
– Я уже выбрала.
– Кого? Породистого хоть?
– Дворняга. Старый. Лет десять, может больше.
В трубке наступила тишина – такая густая, что Вика слышала, как у сестры на кухне работает посудомойка.
– Ты издеваешься, да? – произнесла Лена. – Старый дворняга. Викуль, он же у тебя через год помрёт, и ты будешь рыдать. Ты после папы три месяца в себя приходила, помнишь? Ты к этому не готова.
– Лен, я к этому готова.
– Слушай, ну если уж так приспичило – возьми щенка. Маленького, породистого. Я тебе денег дам, найдём хорошего заводчика…
– Не надо мне щенка.
– А Витя что говорит?
Вика поморщилась. Витя – это был её мужчина, если так можно сказать. Они встречались полтора года, и всякий раз, когда речь заходила о чём–то серьёзном – о совместном жилье, о детях, о собаке, – Витя начинал смотреть в телефон и вспоминать про важную встречу.
– Витя ничего не говорит, – ответила Вика. – Это моя собака.
– Ой, ну смотри. Ты у нас всегда была с придурью.
Вика положила трубку. На столе остывал кофе. Она вспомнила, как вчера зашла в приют – просто так, посмотреть. Подруга на работе кинула ссылку: «Прикинь, у них там пёс старый, такие глаза – слов нет». Вика открыла фотографию и сразу поняла: это её собака. Никаких сомнений, никаких раздумий – будто кто–то внутри ткнул пальцем и сказал: вот он.
Звали пса Буран. Серый, с подпалинами, шерсть свалялась в колтуны. Одно ухо порванное – видно, дрался когда–то. Морда седая, глаза умные, печальные. Стоял он в вольере один, в углу, не подходил к решётке, как другие собаки. Смотрел на Вику долго, не отводя взгляда, и у неё что–то ёкнуло под рёбрами – будто кто–то родной её узнал.
Волонтёрка, худенькая девочка в потёртой куртке, рассказала: подобрали Бурана летом, у трассы. Лежал в кювете с перебитой лапой, голодный, страшный. Думали – не выживет. Выжил. Лапа срослась криво, прихрамывает. Хозяина так и не нашли – кто–то выкинул старого пса, чтоб не возиться. Никто его не берёт. Кому нужен старый, хромой, седой? Все хотят молодых, красивых, здоровых.
– А он добрый? – спросила Вика.
– Он золотой, – сказала волонтёрка. – Только грустный очень. Понимает всё. Знает, что его выкинули.
Вика приехала домой и до утра не спала. Думала. Считала деньги – корм, ветеринар, прививки. Прикидывала, как с работы успевать выгуливать. Звонила знакомым, у кого собаки. А под утро поняла, что уже всё решено. Окончательно.
В обед она поехала в приют.
Тётя Нина, мамина младшая сестра, перехватила её у самого подъезда. Откуда узнала – загадка, у тёти Нины во всём районе сидела разведка из старушек на скамейках.
– Вика, постой! Я тебе пирожки принесла, с капустой, твои любимые. И поговорить надо.
– Тёть Нин, я тороплюсь.
– Я в курсе, куда ты торопишься. – Тётя Нина крепко взяла Вику под локоть. – Я ж тебя с пелёнок знаю. Послушай тётку.
Вика вздохнула. Тётю Нину невозможно было послать – она была единственным человеком в семье, который никогда не пилил, не воспитывал, а только подкармливал и жалел.
– Викусь, – заговорила тётя Нина тихо, – я тебе одну вещь скажу. Ты девка молодая, тридцать четыре всего. Тебе ещё семью строить, детей рожать. Какая семья с собакой из приюта? Мужики этого не любят. Витька твой и так колеблется, я ж вижу. А тут ты приведёшь блохастого старика – он и сбежит.
– Тёть Нин, если из–за собаки сбежит – то это не мой человек.
– Дурочка ты, дурочка. Все они «не мои», пока одна не останешься. А потом сидишь у окна с псом, и оба воете на луну.
Вика мягко высвободила руку.
– Спасибо за пирожки. Я пойду.
Тётя Нина перекрестила её в спину.
В приюте Буран узнал Вику сразу. Поднялся со своей подстилки, заковылял к решётке, ткнулся носом в сетку. Не лаял, не визжал – стоял молча, смотрел. Вика присела на корточки, и пёс положил тяжёлую седую голову ей на руку – через ячейку, неудобно, но положил. И вздохнул так, что у Вики потекло из глаз.
Документы оформили быстро. Волонтёр Соня собирала Бурану «приданое»: миску, поводок, остатки сухого корма, игрушку, которую пёс таскал по вольеру.
– Это его, – серьёзно сказала Соня. – Он её сторожил. Может, от прежнего хозяина осталась, может, нашёл где. Не отнимайте.
Вика кивнула.
Домой ехали на такси. Буран лежал на заднем сиденье, не шевелился, только дышал часто. Таксист косился, но молчал. У подъезда Бурана пришлось тащить силой – он не понимал, что от него хотят, упирался хромой лапой. Соседка с пятого, баба Зоя, всплеснула руками:
– Викусь, что ж это за чучело такое? Откуда?
– Из приюта, баба Зой. Это Буран.
– Бура–а–ан, – протянула старуха. – Имя–то какое. И весь он какой–то… буранистый. Ты его мыть будешь?
– Завтра.
– Ой, не доживёт он у тебя до завтра, гляди.
Но Буран дожил.
Он зашёл в квартиру осторожно, нюхая воздух. Прошёл в комнату, обошёл по периметру – медленно, хромая. У окна остановился, посмотрел на улицу. Потом обернулся к Вике, будто спрашивая: «Это правда мне? Это всё мне?» Вика опустилась на пол, и Буран подошёл, лёг рядом, положил голову ей на колено. И заснул мгновенно – впервые, наверное, за много месяцев заснул в безопасности.
Мать приехала вечером. Без звонка – что было совсем не в её правилах. Зашла, увидела Бурана, села на табуретку в прихожей и заплакала.
– Викусенька, ну на кого он похож. Господи, на кого ж он похож.
– Мам, не плачь. Это просто собака.
– Это не собака, это горе ходячее. Викусь, отдай обратно, а? Я тебя умоляю. Ну зачем тебе это? Тебе и так тяжело – папа умер, на работе бардак, Витя этот непутёвый. А ты ещё крест на себя вешаешь.
Буран на этих словах поднял голову. Посмотрел на мать долго, спокойно. Не виляя хвостом, без заискивания – просто посмотрел. Мать осеклась.
– Чего он на меня уставился?
– Слушает.
– Ой, не выдумывай.
Но мать уже говорила тише.
Через неделю позвонила Лена.
– Ну, как там твой алкаш приютский? Ещё не сдох от блох?
– Лен, он чистый. Я его выкупала.
– Ну–ну. И в туалет ходит?
– Ходит. На улицу. Я его два раза в день вывожу.
– Два раза! Викусь, ты с ума сошла. Ты же на работу опаздываешь.
– Не опаздываю. Встаю раньше.
– Долго ты так выдержишь?
Вика выдерживала.
Буран оказался не просто хорошим псом – он оказался мудрым. Старики–собаки бывают такие: не балуются, не грызут, не лают зря, не просят лишнего. Буран ел медленно, спал много, гулять ходил серьёзно, как на работу. Останавливался у каждого куста, обстоятельно изучал. С другими собаками не задирался, но и не боялся – глянет, и те сами обходили стороной. Видно было: пёс битый, пёс понимающий.
Он совсем не лаял. Только в коридоре, когда кто–то чужой шёл мимо двери, тихо ворчал – будто докладывал хозяйке: «Кто–то идёт. Я слежу». А ночью спал в ногах, тёплый, тяжёлый, как живая грелка.
Витя за месяц так и не приехал познакомиться. Сначала был занят, потом простыл, потом командировка. На исходе пятой недели Вика поняла, что ждать перестала. Позвонила сама, сказала прямо:
– Вить, давай не будем тянуть. У нас ничего не получится.
– Из–за собаки, что ли? – обиделся Витя.
– Нет. Из–за тебя.
Положила трубку. Буран лежал у двери, смотрел снизу – мудро, без вопросов. Вика опустилась рядом, обняла его за тёплую седую шею. И подумала: тётя Нина была неправа. Это не она с псом воет на луну. Это они с псом теперь дома.
В декабре, под самый Новый год, Бурану стало плохо. Старая лапа разболелась, ел вяло, лежал больше обычного. Вика отвезла его к ветеринару. Тот осмотрел, головой покачал:
– Возраст, хозяйка. Сердце слабое. Артрит. Будем поддерживать, но чудес не обещаю.
Вика заплакала прямо в кабинете. Не от слов врача – а оттого, что вдруг поняла: вот за этого старого хромого пса она теперь будет цепляться всеми силами. Что эта седая морда стала ей роднее многих людей.
Дома она позвонила матери. Сама. Впервые за много недель.
– Мам, можешь приехать? Бурану плохо.
Мать приехала через час. С куриным бульоном для пса – она сама не поняла, зачем взяла.
– Дай–ка я его покормлю, – сказала мать строго. – С ложечки. Ослаб совсем, бедняга.
Буран ел из маминой руки доверчиво, как ребёнок. Мать гладила его по голове, шептала:
– Ничего, дурачок. Ничего, серенький. Мы тебя поднимем. Куда ж ты теперь от нас денешься.
«От нас». Вика услышала это «нас» и отвернулась к окну, чтобы мать не видела её лица.
Под Новый год собралась вся родня. Лена приехала с мужем и детьми – племянники с порога кинулись к Бурану, и тот терпел их объятия с достоинством царя в изгнании. Тётя Нина принесла домашнего холодца, отрезала псу самый жирный кусок:
– На–кось, дед. Лопай, набирайся сил. И не вздумай помирать. Я ж тебя теперь полюбила, старого пса.
Мать накрывала на стол. Лена нарезала салаты и вдруг, ни с того ни с сего, сказала:
– Викусь, а он у тебя красивый. Я только сейчас разглядела. Глаза умные.
Вика посмотрела на сестру. Лена была серьёзна.
– Знаешь, – продолжила Лена, – Я даже завидую тебе. Что ты вот так – раз, и решила. Я бы не смогла. У меня дом, муж, дети, я везде должна, всем должна. А ты живёшь, как хочешь.
Вика обняла сестру. Они стояли посреди кухни, и Буран смотрел на них снизу – серьёзно, без удивления, будто всю жизнь знал, что так и будет.
За окном падал снег. Первый настоящий, крупный, тихий. Буран, наевшись холодца, заснул на своей подстилке, и седой бок его поднимался и опускался ровно, спокойно.
Вика думала: вот ведь как бывает.
Никто бы не поверил, если рассказать.
А Буран не поверил бы тем более. Он просто спал.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: