Новая песня: "Валютные слёзы комсомола"
Сегодня я хочу поделиться историей, о которой молчал больше тридцати лет. Это исповедь не о городе, а о тех, кого я встречал с микрофоном в руках. О девушках, чьих глаз я не мог выдержать во время «экскурсии». И о системе, которая прикрывалась красивыми комсомольскими лозунгами.
В конце 80-х, когда страна уже трещала по швам, я устроился экскурсоводом первый туристический кооператив в Советском Союзе. Вывеска звучала гордо и неприкасаемо: «При столичном комсомоле». По тем временам это был знак качества. Мы вроде как развивали молодежный туризм, укрепляли дружбу народов и показывали гостям красоты столицы. Но очень быстро я понял: экскурсии тут — лишь ширма для совсем другого бизнеса.
Я встречал группы на вокзале. Знал многих в лицо и по именам, потому что приезжали они с отлаженной регулярностью, чуть ли не каждые выходные. Это всегда были девушки. Только из двух республик: Украины и Грузии. Красивые, молодые, одетые броско — насколько это вообще было возможно в эпоху тотального дефицита. Они выходили из вагона, и я брал в руки микрофон. Начинал бодро вещать об истории Кремля и седых камнях соборов. Я читал им про древние храмы, про блеск витрин, но видел в ответ лишь немые укоры и отражения гостиничных фонарей в пустых глазах. Меня никто не слушал. Они поправляли макияж, смотрели в окно отсутствующим взглядом или просто спали, утомленные дорогой. Казалось, они знают эту Москву лучше меня.
Я знал о них всё. Вот чернобровая красавица Нино из Тбилиси — у неё дома маленький сын. Вот белокурая Оксана из Полтавы — не замужем, помогает больной матери. Мы болтали о жизни, пока автобус ехал по Ленинградке, в салоне пахло дорогим импортным табаком. В этой болтовне смешивалась обычная женская суета и какая-то обреченная деловитость. Они были не просто туристками. Они были товаром в странном цирке, куда я их исправно доставлял под видом культурной программы.
Размещали мы их только в центральных гостиницах: «Интурист», «Националь», «Россия», «Космос». Там, где селились иностранные делегации и бизнесмены. Чтобы простому советскому человеку получить там номер, нужно было чудо или большие связи. Для наших девушек всё было оплачено и забронировано заранее. Комсомол обеспечивал «крышу», транспорт и легенду. А в кабинетах ставили галочки в списках, торгуя будущим страны.
По программе у них значились музеи и ВДНХ. Но я знал, что ни на одну экскурсию они не пойдут. Я вообще не уверен, что они выходили из номеров. Швейцары знали их по именам, консьержки молча отводили глаза. В эти три дня их жизнь была в трагическом упадке, спрятанная под ярким и нарядным колпаком парадной Москвы. Их ждал горький рубеж в номерах, где воздух был порочен и нечист, а души сдавали в розницу за валюту. И партийный билет лежал в кармане у тех, кто «крышевал» этот платный грех.
Я ничего не предотвратил. Я просто делал свою работу. Отрабатывал маршрут, улыбался, трепался о жизни и довозил группу до гостиницы. Мне платили зарплату, и я закрывал на всё глаза. А потом смотрел, как гаснут глаза девушек от поездки к поездке. Как Нино всё чаще молчит, а Оксана начинает курить ещё более дорогие сигареты. Их жизнь превращалась в билет в один конец, в чужой капкан, а я продолжал им рассказывать про памятники архитектуры.
Я уволился до того, как Союз окончательно рухнул. Просто однажды понял, что больше не могу делать вид, будто за окном автобуса — рядовая обзорная экскурсия. Что стало с этой системой потом, в «лихие 90-е», я не знаю. Уверен, ничего хорошего.
Я помню их всех, затерянных в ночи, где совесть и отчаяние молчат. Наташи и Оксаны, блеск витрин и холод этих каменных картин. Мне жаль девчонок, продавших свою чистоту за импортный коньяк, который не мог разогнать этот липкий мрак. Долгие годы я молчал. Не потому что боялся. Мне было безумно стыдно за то, что молодежная организация, певшая правильные песни о чести, на деле была преступной группой, спекулировавшей красотой и отчаянием.