Все началось с того, что мне захотелось уюта. Не того уюта, который достигается мытьем полов, а сложного, интеллигентного уюта, как на картинках в журналах по дизайну. Там, в белоснежных интерьерах, всегда стоят огромные, глянцевые тропические растения с листьями размером с кухонный стол. Они выглядят так, словно только что вернулись из спа-салона на Бали. Где были массаж, масло из ближайшего кокоса и мохито с трубочкой.
В садовом центре я решительно прошла мимо кактусов — этих плебейских ежей, готовых расти даже в сухом цементе, — и остановилась перед Ней. Это была Монстера Вариегатная. На ее зеленых листьях были роскошные белые пятна, похожие на брызги дорогого шампанского. Стоила она как подержанный отечественный автомобиль, но смотрела на меня с легким пренебрежением, свойственным истинной аристократии.
— Она капризна? — спросила я продавца, парня с бородой и в фартуке, который выглядел так, будто лично принимал роды у матери этого куста.
— Ну что вы, — ласково улыбнулся он. — Ей нужен просто рассеянный свет, умеренная влажность и капелька вашей любви.
«Любви у меня завались», — подумала я и расплатилась.
Когда я пошла читать про уход за монстерой выяснилось, что «капелька любви» в переводе с ботанического означает «пожизненная каторга и продажа почки».
Обычная земля из пакета за сто рублей для Монстеры была смертельным оскорблением. Ей требовался элитный немецкий минеральный субстрат — по сути, камушки, собранные вручную на склонах спящих вулканов и пропитанные слезами монахов с этих же гор. Я заказала ведро этих камушков. Муж, таща двадцатикилограммовую коробку из пункта выдачи, хмуро поинтересовался, не собираюсь ли я засыпать двор щебнем.
— Это для Монстеры, Миша. Ей нужен дренаж и аэрация корней, иначе у нее случится инфаркт миокарда, — отрезала я.
К четвергу наша спальня превратилась в филиал лаборатории безумного ученого. Чтобы Монстера не грустила от московской серости, над ней была водружена мощная фитолампа. Теперь наши окна светились зловещим, ядерно-фиолетовым светом по утрам и белоснежным по вечерам. Потому что ну надо же чередовать для сочности листа. Соседи напротив начали задергивать шторы в три часа дня, подозревая, что мы либо вызываем сатану, либо варим что-то за рамками закона.
Рядом с горшком завывал ультразвуковой увлажнитель воздуха. Он выдавал такой плотный туман, что в радиусе метра видимость составляла ноль. Я заходила в спальню, как капитан дальнего плавания: наощупь, ориентируясь по приборам. Из тумана периодически выныривал кот. У него от влажности завивались усы, и он смотрел на меня взглядом партизана, застрявшего во вьетнамских джунглях.
В субботу я подошла к Монстере для проведения утреннего техосмотра. Затаив дыхание, я исследовала верхний лист. И тут мое сердце пропустило удар.
На самом красивом, белоснежном участке листа появилось ОНО. Маленькое, едва заметное коричневое пятнышко размером со спичечную головку.
Внутри меня мгновенно включилась сирена и засосало под ложечкой.
— Миша! — закричала я дурным голосом. — Бегом сюда! У нас некроз тканей!
Миша прибежал с зубной щеткой во рту, готовый отражать нападение грабителей, тушить пожар и зашивать аппендицит. Увидев меня, ползающую на коленях перед горшком с лупой в руках, он тяжело вздохнул.
— Что случилось? Тля? Отрезаем ногу?
— Хуже. Она умирает. Белая часть сохнет. Это от недостатка азота? Или от перелива? Или я прошла мимо нее вчера в футболке неправильного цвета и нанесла ей психологическую травму?!
Я бросилась к телефону. На цветочных форумах царила атмосфера полевого госпиталя. Женщины со всей страны давали советы космического масштаба и космической же сложности: «Полейте настоем банановой кожуры!», «Опрыскайте янтарной кислотой!», «Включите ей Моцарта, калатеи любят скрипку, значит, и монстере подойдёт!».
Следующие два часа я лечила куст. Я развела в стакане янтарную кислоту, чувствуя себя профессором Преображенским. Я опрыскивала листья, протирала их ватным диском, шепча: «Расти, маленькая дрянь, я ведь ради тебя микроклимат в квартире уничтожила». Из колонки тихо наяривал Моцарт. Кот сидел под кроватью и тихо выл в тон первой скрипке.
Спасательная операция провалилась. Пятно выросло до размеров рублевой монеты. Рядом загордился и начал желтеть соседний лист. Монстера демонстративно и капризно повесила свои роскошные уши, всем своим видом показывая: «Ваш Моцарт — попса, ваша Лечуза — подделка, я ухожу в лучший мир, прощайте».
Я сидела на полу перед горшком, покрытая брызгами янтарной кислоты и туманом от увлажнителя. Мои волосы пушились, как у безумного профессора, в руке была зажата кочерыжка от банана. Наступило полное выгорание.
В спальню вошел Миша. Он посмотрел на этот филиал Амазонки, на меня, на увядающую аристократку в горшке. Потом молча подошел к окну, выключил фитолампу, от которой уже болели глаза, и выдернул из розетки увлажнитель. В комнате наступила оглушительная, благословенная тишина. Моцарт заткнулся. Туман начал рассеиваться.
Миша взял обычную пластиковую бутылку с отстоянной водой, которой мы обычно поливали столетнее алоэ на подоконнике (то самое алоэ, которое пережило три переезда, минус тридцать зимой и попытки кота использовать его как когтеточку). Он просто плеснул этой воды в горшок к Монстере.
— Ты что творишь?! — прошептала я. — Там же неотстоянный хлор! Там нарушен баланс экосистемы! Там враждебная кислотность!!!
— Ей просто нужно было стать ближе к народу, — спокойно сказал муж. — Хватит перед ней танцевать. Не захочет жить — выбросим и купим пластиковую.
Я замерла, ожидая, что Монстера тут же обуглится и рассыплется в прах от такого святотатства. Но куст... замер. На следующее утро коричневое пятно перестало расти. А еще через три дня из центра стебля показался новый, тугой, скрученный в трубочку зеленый лист. Без единого белого пятнышка. Обычный. Пролетарский. Лист монстеры, которая поняла, что шантаж не прошел.
Я посмотрела на нее и поняла великую истину домашнего садоводства. Цветок — он как сложный подросток. Чем больше ты вокруг него бегаешь с увлажнителем, витаминами и Моцартом, тем сильнее он садится тебе на шею и выдает некроз тканей. Но как только ты выключаешь свет, лишаешь его элитного тумана и обещаешь выбросить на помойку — у него мгновенно просыпается воля к жизни. Теперь мы живем по законам алоэ. Хлебнул воды из-под крана раз в неделю — и радуйся, что не выкинули.