Письма шли со всей страны. Из Владивостока, из Минска, из маленьких городов, названия которых не найдёшь на крупной карте. Все писали одно: «Александр, бросай пить».
Ему было тридцать с небольшим. Мужественный, статный, с той самой брутальностью, которую не сыграешь — только привозишь с собой из жизни. Фатюшин смотрел на конверты и обижался.
Какой алкоголик? Что эти люди о нём знают?
После выхода «Москвы слезам не верит» в 1979 году страна полюбила его до степени смешения с персонажем. Хоккеист Гурин — стареющий красавец, потерявший себя в бутылке — получился настолько живым, что зрители перестали видеть разницу между актёром и ролью. Фильм в 1981 году взял премию «Оскар», а образ Гурина стал культовым символом эпохи. Символом того, как талант, не нашедший опоры, медленно тонет.
Фатюшин не мог знать, что этот образ — его судьба. Что он уже начал её проживать.
Коллеги из Театра имени Маяковского называли его рязанским Марлоном Брандо. Не за внешность — за редкое умение перевоплощаться так, что граница между собой и героем истирается. Это дар. Но иногда это ловушка.
Режиссёры снимали его охотно. Зрители его обожали. Казалось, у человека есть всё.
Но внутри у него жил кто-то другой.
С детства Александра преследовал страх. Врождённый порок сердца — диагноз, который маленькому мальчику в Рязани объяснили просто: долго не проживёшь. Он мечтал стать капитаном дальнего плавания, но море ему закрыли. Тогда он пошёл в театр — туда, где можно умирать каждый вечер и каждый вечер воскресать.
Коллеги вспоминают эпизод на репетиции. Режиссёр остался недоволен: Фатюшин «умирал» неубедительно. Александр сдержался. Потом взорвался. «Юра, я покажу тебе восемь вариантов — выбирай». И на глазах у всего зала, молча, без подготовки, показал восемь способов умереть в этом спектакле. Режиссёр не нашёл слов.
Смерть Фатюшин репетировал с детства. Это не метафора.
В бумагах, которые он хранил с юности, были стихи. Собственные. «Саша здесь Фатюшин похоронен. Схоронили нынче мы его. Нет, я, братцы, неживой, я мёртвый...» Близкие, когда он читал это вслух, старались не смотреть друг на друга.
В личной жизни ему не везло так же упрямо, как везло на сцене. Первая любовь — одногруппница из рязанской театральной студии. Он провожал её после занятий, писал стихи, ухаживал трепетно. Стоило уехать учиться в Москву — она вышла замуж за другого. Фатюшин отправил ей телеграмму. Одно слово: «Горько».
Потом пятнадцать лет — Ирина Калиновская, актриса того же Маяковского. Замужем за режиссёром, уходить не собиралась. Александр умолял. Однажды встал на подоконник и открыл окно: если не разведётся — прыгнет. «Вот поэтому и ухожу, — ответила она спокойно. — Тебе нянька нужна». И вышла, аккуратно закрыв дверь.
Он сполз с подоконника и заплакал.
Рядом всё это время была Наталья Гундарева. Знаменитая актриса, партнёрша по сцене, человек, который знал его, пожалуй, лучше всех. На гастролях она входила в его номер без стука и без предупреждения. Заставала компанию. «Банкет окончен, товарищи!» — и лично сливала водку в раковину под возмущённый ропот собутыльников. Никто не спорил. Потом до глубокой ночи слушала его — о смерти, о страхе, о том, что всё равно скоро конец.
Вдова Фатюшина Елена Мольченко говорила об этих двоих просто: «У них был больше, чем роман».
Но признавались друг другу в любви они только на сцене.
Елена появилась случайно — как всё настоящее. После очередной ссоры с Калиновской он зашёл в театральный буфет, мрачный и опухший, и начал жаловаться незнакомой девушке из массовки. По-стариковски, ни на что не рассчитывая. «Не любит меня. Ну и ладно. Мне всё равно скоро умирать».
«Да ты жизни ещё не видел! — ответила она дерзко. — Поехали, покажу».
Он оторопело кивнул.
Лена Мольченко была моложе его на тринадцать лет. Она не жалела его — она бросала ему вызов. Это было что-то новое. Никогда прежде с ним так не говорили. Сочувствовали — да. Утешали — да. Но не смеялись над его обречённостью в лицо.
Правда выяснилась позже: поначалу он стал для неё лишь орудием мести. Её жених, актёр Анатолий Лобоцкий, закрутил роман с Гундаревой. Лена решила ответить симметрично. Но случай изменил расчёт. На репетиции на неё упала декорация. Фатюшин едва не сошёл с ума от тревоги — звонил, предлагал помощь, собирался везти лекарства.
Так начинается настоящее.
Зимой он позвонил ей и попросил спуститься вниз. Стоял в тулупе у подъезда. Взял в охапку. «Поехали ко мне. Будешь моей женой». На шумной свадьбе в гостинице «Космос» гуляло сто двадцать человек.
Гундарева узнала — и едва не упала в обморок. Лену называла вертихвосткой. На свадьбу идти отказывалась. Это была реакция человека, который потерял что-то очень важное, не успев это назвать своим.
Брак с Еленой стал единственным светлым постоянством в его жизни. Она не разбивала бутылки и не устраивала сцен. Если наутро у него болела голова — варила борщ, наливала стопку и укладывала спать. «Мудрая жена», — говорили одни. «Потакает слабости», — шептали другие. Те самые, которые накануне сами наливали ему и радовались: «Вчера с Фатюхой накатили!»
Он обожал шумные компании. Играл в преферанс до утра. Гонял в футбол. Был страстным болельщиком «Спартака» — хоккеисты советской сборной брали его с собой на зарубежные матчи как живой талисман. Говорят, он угадывал счёт.
Это был человек, который умел жить на полную катушку. И при этом каждый день ждал, что всё закончится.
На съёмках «России молодой» его герою предстояло повеситься. Реквизиторы подрезали все восемь верёвок. Кроме одной — последней, которую добавили в последний момент и забыли проверить. Фатюшин надел именно её. Когда он повис и начал хрипеть, рядом стоявший художник-постановщик несколько секунд не мог поверить в реальность происходящего. Александра вытащили.
С тех пор он отмечал два дня рождения. И всё равно говорил, что смерть его ждёт.
Однажды едва не утонул в болоте на съёмках — вездеход ушёл в трясину, актёров сняли в последние минуты. В другой раз выстрелил себе в грудь из пистолета, заряженного холостыми. Упал. Выжил.
Страх смерти не защищал его от неё. Он как будто её притягивал.
К сорока годам карьера начала давать трещины. Режиссёры звонили всё реже. Алкоголь делал своё. Появилась экзема — кожа покрывалась волдырями, которые он заматывал бинтами. Начало сдавать сердце. Потом лёгкие. Скорая приезжала всё чаще.
Девяностые добили последнее. В кино больше не звали. Роли в театре исчезли. Чтобы выжить, он водил такси по ночной Москве — пока не разбил единственную машину. Дома нечего было есть.
Забвение — особый вид боли для человека, которого когда-то знала вся страна. Больше никаких просьб об автографе. Никто не узнавал на улице.
Когда пришла новость о тяжёлой болезни Гундаревой — инсульт случился с ней в 2001 году — Фатюшин в тот же вечер начал читать Лене вслух есенинского «Чёрного человека». Жена заплакала. Ей казалось — прощается.
Однажды днём к ним зашла соседка. Посидели за столом. Фатюшин ушёл к себе — смотреть футбол. Через полчаса Лена заглянула узнать счёт. Он лежал на полу. Неподвижно.
На крик прибежала соседка. Но уже ничего нельзя было сделать.
Официальная причина — остановка сердца. То самое, что дало трещину ещё в детстве.
Хоронили его друзья-спортсмены. Те, кто не принимал всерьёз его разговоры о смерти и всегда говорил: «Да брось, ещё нас переживёшь». На Спортивной аллее Востряковского кладбища его могила стоит немного в стороне от других. Особняком — как он сам умел стоять в любой толпе.
Ему было пятьдесят один год.
Он всю жизнь боялся только одного. И всю жизнь делал ровно то, что к этому приближало. Алкоголь, риск, ночные гонки по Москве, верёвки на съёмках, которые он не проверял.
Культура знает много историй о людях, которые сыграли свою судьбу раньше, чем прожили её. Но у Фатюшина это приняло совсем буквальный смысл: образ пьющего хоккеиста Гурина стал не просто творческим достижением — он стал чертежом. Актёр вжился в роль настолько глубоко, что уже не мог из неё выйти.
Или не хотел.
У него было всё для другой жизни. Красота, редкий дар, любимая женщина, признание. Просто внутри всегда жил тот мальчик из Рязани, которому сказали, что долго он не протянет. И этот мальчик ему верил.