Осенью 1932 года машинист поезда под Нальчиком затормозил на открытом перегоне. Состав не шёл. Колёса буксовали. Железнодорожное полотно кишело мышами — серая живая лента перекрывала пути на сотни метров вперёд.
Этот случай попал в документы. Но таких случаев по всей стране было не счесть.
Голод 1932–1933 годов в СССР принято объяснять коллективизацией, принудительными хлебозаготовками, экспортом зерна за рубеж. Всё это — правда. Но есть одна страница этой истории, о которой говорят значительно меньше. Страница, которую современники пережили как натуральный апокалипсис, а официальная власть поначалу отказывалась признавать вообще.
Мышиное нашествие.
Не метафора. Не народная байка. Стихийное бедствие с задокументированными масштабами, которое наложилось на уже надломленную деревню — и стало для неё последним ударом.
Чтобы понять, как это вышло, нужно вернуться немного назад.
Коллективизация стартовала в 1928–1929 годах. Единоличные хозяйства сгонялись в колхозы и совхозы. Зажиточных крестьян — тех, кто десятилетиями строил своё дело, держал скот, умел работать на земле, — выселяли. Отправляли в необжитые места с минимумом имущества. Начинать с нуля.
Молодёжь из деревень потянулась в города. Там, казалось, другая жизнь. Там не было этого нового, хорошо забытого крепостного права.
Так деревня за несколько лет лишилась самых трудолюбивых, самых умелых, самых инициативных людей.
К 1932 году на полях работать было некому в полном смысле слова.
А те, кто остался, саботировали хлебозаготовки как умели. Зерно прятали — зарывали в ямы. Ямы эти делали по старинке: обмазывали стенки глиной, прожигали огнём, чтобы глина стала водонепроницаемой, тщательно заделывали щели от грызунов. Такие хранилища стояли в каждом дворе.
Но когда активисты приходили за зерном, прятали быстро. Наспех. В первую попавшуюся яму без всякой защиты.
Мыши добирались туда раньше, чем люди.
И это ещё не всё.
Урожай 1932 года на огромных площадях просто не был убран. Нехватка рабочих рук, саботаж, неразбериха в колхозах — зерно осталось гнить на полях. Огромное количество еды лежало прямо на земле, никем не охраняемое, доступное всем.
Природа не упустила этот момент.
Полевые мыши плодятся стремительно. При достаточном количестве корма самка приносит потомство каждые три недели. Осенью 1932 года корма было столько, сколько не бывало, пожалуй, никогда. Поля, не убранные стогами, бурьяном заросшие усадьбы, наспех зарытые ямы с зерном — всё это стало идеальной кормовой базой для взрывного размножения грызунов.
Биологи, разбиравшиеся в ситуации уже после, описывали её как нечто, выходящее за рамки наблюдаемых норм. В каждом стогу сена копошилось до пяти тысяч особей. На каждом гектаре земли насчитывалось до десяти тысяч мышиных нор.
Десять тысяч нор на гектар. Это не мыши на полях. Это поля, ставшие мышами.
Административные документы того времени фиксировали картину сдержанно, но недвусмысленно. В одном из отчётов по Северному Кавказу говорилось: значительные потери при уборке урожая способствовали разведению несметного количества мышей, которые распространились по всей территории, поедая огромное количество хлеба.
Несметное количество. Это бюрократический язык. На деле — армия.
Очевидцы описывали это иначе. Мыши шли потоком. Сплошным, живым, движущимся потоком. Они пересекали реки — вплавь. Останавливались у дорог, затем пересекали их. Лавиной шли с севера на юг, из степи в сёла.
Деревни захватывались одна за другой.
Дома, хозяйственные постройки, сараи, бани — всё оказывалось заполнено ими. Мыши были везде: в стенах, под полом, в зерновых амбарах, в одежде. Они не давали ходить. Не давали спать. По ночам забирались под одеяло.
Запасы исчезали за считанные дни. Не за недели — за дни.
И вот здесь история делает кое-что важное.
Крестьянин, у которого государство забирало зерно, имел хотя бы один способ сопротивляться — спрятать, зарыть, отстоять. Мышам спрятаться было невозможно. Они находили всё. Продукты, обувь, семенной фонд. После них в прямом смысле не оставалось ничего пригодного.
Старики говорили: такое бывает только перед большим несчастьем. Они были правы, хотя и по другой причине: несчастье уже наступило, а нашествие было его частью — не предвестием, а ускорителем.
Советское руководство на первых порах отказывалось воспринимать происходящее всерьёз. Панические настроения в деревне объяснялись сопротивлением коллективизации. Мышей в эту картину было неудобно вписывать — слишком очевидной становилась связь между провалом уборки урожая и стремительным ростом грызуна.
Признать нашествие означало признать провал.
К весне 1933 года не признавать стало невозможно. Масштаб вышел за все мыслимые пределы. Экстренно собрали десятки тысяч людей. Начали массовое уничтожение грызунов с применением ядохимикатов — операцию такого размаха биологи не припоминали ни до, ни после.
Но спохватились с опозданием ровно на год.
За эту зиму деревня потеряла последнее. Голод, пришедший в конце 1932-го, опустошил людей физически. Весной обессиленные, больные, потерявшие запасы крестьяне просто не могли выйти на поля. Некому было сеять.
Это не случайность и не цепочка совпадений. Это закономерность, в которой каждое решение порождало следующую катастрофу. Выселили умелых — некому убирать. Некому убирать — зерно осталось на полях. Зерно на полях — мыши размножились до небывалых масштабов. Мыши — уничтожили последние запасы. Последние запасы исчезли — люди не пережили зиму.
Государство в итоге было вынуждено отступить. Приостановили темпы индустриализации. Разрешили крестьянам снова держать приусадебные хозяйства и скот — то, что отняли несколько лет назад.
Голод 1932–1933 годов забрал, по разным оценкам, от пяти до семи миллионов жизней. Украина, Казахстан, Поволжье, Северный Кавказ, Западная Сибирь — масштаб охватывал огромные территории страны.
О мышах в этой истории вспоминают редко. Это неудобная деталь, которая слишком наглядно показывает: катастрофа редко бывает одноактной. Она складывается из решений, последствий, новых решений и новых последствий.
Иногда последним звеном в этой цепи оказывается что-то настолько неожиданное, что не вписывается ни в какую официальную версию.
Серая живая лавина, которая шла сквозь воду.