Туман стелился над чёрной водой тяжёлой, влажной пеленой. Он поглощал очертания дальних кочек, скрывал ржавые мерные вешки, торчащие из вязкой жижи под покосившимися углами. Конец октября выдался пронизывающим. Температура едва держалась у нулевой отметки. Но сырость пробирала сквозь плотную ткань куртки мгновенно. Воздух в лагере стоял густым. Пах прелой хвоей, разлагающимся сфагнумом и едким, кислым болотным газом, от которого саднило слизистую.
Геннадий сидел у затухающего костра. Привычно перебирал в пальцах снасти. Руки покрыты въевшейся рыбьей чешуёй, глубокими шрамами от старых порезов и огрубевшими от постоянных морозов мозолями. Седина у висков поблёскивала в свете углей. Он доверял только тишине вечера, проверенным снастям и чёткому расписанию поклёвок. Местные байки о блуждающих огнях он оставлял для городских туристов. Привычка работать на результат гнала его вперёд. Заставляла игнорировать нарастающее покалывание в затылке и тягучее чувство тревоги, ползущее по позвоночнику.
Луч налобного фонаря скользнул по кромке воды. Вдалеке, метрах в пятидесяти от берега, над мшистой кочкой замер яркий, желтоватый шар. Он не мигал. Не колебался от ветра. Светил ровно, тускло. Будто керосиновая лампа под толстым, закопчённым стеклом. Геннадий поправил воротник. Зябко повёл плечами. Подумал о коллеге-браконьере, который часто ставил силки в этом районе. Решил подойти. Обменяться парой слов. Проверить участок. Подтянул шнурки резиновых сапог. Взял с борта увесистый багор. Шагнул в мокрую траву.
Огонёк дрогнул. Сместился вправо. Углубился в чащу. Геннадий ускорил шаг. Сапоги чавкали в грязи. Ветки хлестали по лицу. Он шёл ровно двадцать минут. Шар всё так же висел на одинаковом расстоянии. Ни хруста веток под чужими сапогами. Ни шороха одежды. Ни голоса. Лишь густое, давящее молчание. Геннадий остановился. Перевёл дыхание. Воздух стал вязким, тяжёлым. Пах озоном и далёкой, затхлой водой. Луч фонарика выхватил из тумана сырые стволы берёз и чёрную гладь заводного рукава. Он посмотрел на землю под своими ногами. Тень от фонаря ложилась ровно, чётко. А под жёлтым шаром тьма оставалась абсолютной. Огонь не отбрасывал света на землю. Впитывал его.
Геннадий попятился. Инстинкт самосохранения, отточенный годами ночных рыбалок, наконец перебил любопытство. Он развернулся. Сделал шаг назад. Шар рванулся вперёд. Не поплыл по воде. Не покачнулся на ветке. Он скользнул над кочками. Закрывал просвет между деревьями. Отрезал путь к лагерю. Расстояние сократилось до десяти метров. Тепло ударило в лицо. Не мягкое, костровое, а резкое, сухое. Обжигающее щёки и мгновенно высушивающее губы. Пот выступил на лбу крупными, липкими каплями. Хотя куртка была нараспашку, хотя ветер дул ледяной.
Из середины светящегося шара донёсся звук. Тихий сначала. Потом громче. Дребезжащий, переливчатый смех. Будто кто-то тряс старой, пустой жестяной банкой, наполненной битым стеклом. Звук бил по ушам. Вызывал тошноту и звон в висках. Воздух вокруг огненного шара дрожал. Искривлялся. Создавал марево, как над раскалённым асфальтом в июльскую жару. Геннадий попытался отступить. Но ноги не шли. Словно тяжёлая, невидимая петля обвилась вокруг пояса. Потянула вперёд. К самому краю чёрной воды. Мышцы ныли. Сопротивлялись. Но инерция тащила тело вперёд. Шаг за шагом. Сапоги сами вставали на топкий, проваливающийся край.
Жар стал невыносимым. Волоски на руках начали скручиваться. Кожа покраснела. Натянулась. Смех перешёл в надрывный, влажный хохот. От которого заломило зубы. Шар пульсировал. Раздувался. Поглощал кислород. Во рту пересохло. Горло свело спазмом. Геннадий понимал: если шагнёт ещё раз, вода сомкнётся. Жар втянет внутрь. Как воронка затягивает щепки. Он сжал пальцы. Ногти впились в ладонь. До боли. До крови. Боль вернула ясность. Нужно было разорвать хватку. Немедленно.
Он огляделся. Под ногами лежал увесистый, покрытый мхом булыжник. Вымытый весенними водами на берег. Размером с кулак. Тяжёлый. Холодный. Геннадий наклонился. Чувствовал, как мышцы спины хрустят от напряжения. Пальцы сомкнулись на шершавой, скользкой поверхности. Поднял камень. Руки дрожали. Вес оттягивал плечи вниз. Воздух вокруг шипел. Превращал влагу в мгновенный, едкий пар. Шар приблизился ещё на полметра. Жар обжёг лицо. Будто приложили раскалённую сковороду. Глаза залило слезами. Дыхание перехватило.
Геннадий замахнулся. Вложил весь остаток сил. Весь вес тела. С глухим, натужным выдохом швырнул камень прямо в ядро света. Камень просёк густую, маревную дымку. Ударил в центр шара с глухим, мокрым чпоканьем. В ту же секунду свет вздрогнул. Сжался. Из разрыва вырвался пронзительный, долгий свист. Будто лопнул туго надутый резиновый мешок. Жёлтое пламя пошло пузырями. Потемнело. Почернело. Обвалилось вниз. С шипением упало в чёрную воду. Подняло клуб едкого, серого пара.
Тепло исчезло мгновенно. На смену жару пришёл ледяной, колючий холод. Воздух стал разреженным. Лёгким. Смех оборвался на полуслове. Оставил лишь звон в ушах и тихое бульканье воды. Геннадий рухнул на колени. Жадно глотал холодный, сырой воздух. Чувствовал, как он ледяными струями заполняет обожжённые лёгкие. Руки дрожали. Пальцы разжимались. Роняли в грязь обгоревшие чешуйки мха. Вода у берега успокоилась. На поверхности плавал лишь чёрный, маслянистый след да мелкие клочья пепла.
Он поднялся. Ноги подгибались. Одежда промокла насквозь. Липла к спине. Геннадий не оглянулся. Побежал к лагерю. Сапоги скользили по мокрым камням. Ветки рвали лицо. Растянул палатку за считанные минуты. Закидывал вещи в багажник старенького внедорожника. Дрожащими пальцами вставил ключ в замок зажигания. Двигатель заурчал. Вибрируя знакомой, неровной волной. Он выехал на размытую грунтовую дорогу. Оставлял за спиной чёрную воду. Покосившийся пирс. Затихший туман. Больше ни разу не вернулся на то болото. Даже когда соседи хвалили улов. Даже когда вода в озере стояла тихой.
Прошёл ровно месяц. Геннадий стоял на бетонном полу гаража. Воздух пах бензином, старой резиной и пылью. Ему нужно было достать из-за запасного колеса старый ящик с инструментами. Он поднял крышку багажника. В полумраке, среди свёрнутых ковриков и пустых канистр, пахнуло. Резко. Приторно. Запахом прелой листвы. Сырой, вывороченной земли и той самой едкой тины. Будто кто-то только что вытащил из ямы мокрый брезент и оставил в тепле. Геннадий замер. Ноздри расширились. Он медленно провёл ладонью по полу багажника. Пальцы наткнулись на липкий, влажный налёт. Чёрную, маслянистую плёнку.
Он не стал вытирать. Не стал искать объяснение. Просто опустил крышку. Защёлкнул замок до глухого щелчка. Вытер руки сухой ветошью. Чувствовал, как привычная тяжесть ложится на плечи. Повернулся. Шагнул к двери гаража. Вывернул лампу. Закрыл дверь на тяжёлый навесной замок. Металл звякнул окончательно. По асфальту шагал прочь. Оставлял за спиной тишину гаража и ровный стук собственных подошв. В кармане куртки лежала маленькая, сухая ракушка. Найденная когда-то на том берегу. Он сжимал её пальцами. Пока шаги не растворились в шуме ночного города. Больше ни шага к воде. Точка.