Представьте себе на мгновение, что вы входите в комнату, где на одной стене висит старинный гобелен с единорогом, а на другой — чертеж варп-двигателя, но самое главное происходит в углу, где чучело медведя, вооруженное пулеметом системы Гатлинга, оживает под светом полной луны Хэллоуина. Не пытайтесь проснуться. Это не сон, не бред воспаленного сознания и не случайный глюк нейросети. Это — рабочая среда современного цифрового визионера, и если вы действительно хотите понять, куда движется так называемая «Вселенная Марвел» в частности и массовый визуальный кинематограф в целом, вам непременно надо познакомиться с работами Билли Кристиана. Этот художник, пребывающий на вольных хлебах, в профессиональной среде отвечает за разработку определенного, часто скрытого от глаз широкой публики «сектора визуальных образов». И делает он это, прямо скажем, неплохо. Не настолько ошеломительно, чтобы падать в обморок от эстетического экстаза, но совершенно точно достаточно для того, чтобы его творчество стало идеальным социокультурным симптомом. Кристиан попал в поле нашего зрения не как гений-одиночка, а именно как диагност эпохи, потому что часть его образов напрямую связана с мрачным жанром, причем зрителю (а в данном случае, пожалуй, правильнее говорить «созерцателю», ибо активное считывание смыслов здесь преобладает над пассивным поглощением) предложены настолько парадоксальные решения, что не заметить их тектонический сдвиг невозможно.
Абстрагируемся от частностей и попытаемся взглянуть на творчество этого художника панорамно. Что же ему как творческой единице присуще в наибольшей степени? Осмелюсь заявить, что его творчество буквально является иллюстрацией к знаменитому диалектическому постулату, согласно которому тезис и антитезис в итоге дают синтез. Но если у Гегеля этот синтез возвышался к Абсолютному Духу, а у Маркса разрешался классовой борьбой, то у Кристиана, как и во всей современной визуальной культуре, синтез становится сугубо стилистическим и жанровым принципом будущего. Мы входим в эру, где классификатор искусства, этот старый библиотекарь в пыльном сюртуке, совершает самоубийство. Границы между направлениями больше не просто размыты — они уничтожены в ядерном топке воображения, и на их пепелище вырастают причудливые гибриды, обладающие собственной, пугающей жизнеспособностью.
Традиционная жанровая система литературы и кино веками стояла на трех китах: нам рассказывали страшную сказку (хоррор), нам рассказывали волшебную сказку (фэнтези) и нам рассказывали сказку о том, что будет, когда наука победит магию (техническая фантастика). К этому трио можно добавить нуарную сказку о преступлении и наказании (детектив). Весь ХХ век культурная индустрия работала как сложный часовой механизм, четко разделяя эти потоки. Ужас обитал в готических замках и провинциальных мотелях, магия — в вымышленных королевствах, технологии — в далеком космосе, а преступление — на мрачных улицах мегаполиса. Зритель точно знал, какую эмоцию он покупает за свой билет: страх, удивление или интеллектуальное напряжение. Однако в работах Билли Кристиана мы наблюдаем коллапс этой ньютоновской системы. В его вселенной невозможно провести четкую линию демаркации. Ожившие чучела на Хэллоуин почему-то вооружены крупнокалиберными пулеметами. Сказочные существа — не просто волшебные эманации леса, они несут на себе грубый отпечаток кибернетики грядущего. А мифологические персонажи перенесены в настолько далекое будущее, что оно, подчиняясь закону исторической спирали, начинает восприниматься как архаика.
Именно этот последний тезис — о будущем, которое мимикрирует под архаику — является ключевым для понимания того, куда двигается «Вселенная Марвел» и весь студийный мейнстрим. Давайте посмотрим правде в глаза: кинематографическая вселенная супергероев находится в глубоком жанровом кризисе. Стандартная формула «герой получает способности — герой познает дзен ответственности — герой бьет злодея в финале светящимся лучом в небо» больше не работает. Зритель устал от линейной темпоральности. Поэтому мы видим, как «Марвел» отчаянно пытается скрестить бульдога с носорогом: фильмы ужасов («Доктор Стрэндж в мультивселенной безумия» с его откровенным боди-хоррором), детективный нуар («Лунный рыцарь»), юридическую драму («Женщина-Халк») и даже ситком («Ванда/Вижн»). Но студия делает это на уровне сценария, все еще сохраняя визуальную стерильность. Кристиан же работает на более глубоком, молекулярном уровне создания образа. Он не просто рассказывает страшную историю про супергероя, он создает существо, в клетках которого смешаны ДНК хоррора и ДНК фэнтези. Он показывает нам не сюжет, а онтологию синтеза.
В этой онтологии кроется очень важный философский переворот. Мы привыкли, что научная фантастика футуристична, а фэнтези ретроградно. Фэнтези — это всегда оглядка в идеализированное средневековье, где технологии заменены заклинаниями. Киберпанк же, напротив, глядит вперед, сметая мистику рационализмом кремния. Кристиан взрывает эту оппозицию. Он помещает мифологического персонажа не просто в будущее, а в такое будущее, которое уже состарилось, покрылось патиной времени и вновь обросло иррациональным ужасом. Это будущее, где технологии настолько развиты, что стали неотличимы от магии, но утратили ореол новизны; они просели, интегрировались в плоть реальности так глубоко, что снова стали «дикой природой», населенной хищниками и духами. Это постсингулярная архаика. Мы видим не эльфа с бластером, а нечто третье — существо, для которого генетическая модификация и древнее проклятие суть одно и то же, просто разные интерфейсы управления реальностью.
Какой же тезис и какой антитезис сталкиваются в этом котле? Позволю себе вольную интерпретацию. Тезис — это тысячелетняя культура мифа, сказки, легенды, всего того, что мы называем «ненаучным» способом освоения мира. Это мир, где у каждой реки есть нимфа, а у каждой грозы — разгневанный бог. Это одухотворенная, анимистическая вселенная. Антитезис — это холодный, просчитанный до последнего байта мир технической сингулярности, где нет места духам, есть только алгоритмы, и где даже человеческая душа рассматривается как программная ошибка в биологическом коде. Столкновение этих двух начал обычно рисовалось как война на уничтожение: либо наука развенчивает суеверия («Восставший из ада» превращается в «Восставшего из строя андроида»), либо магия повергает прогресс вспять. Но диалектика Кристиана избегает этого бинарного радикализма. Синтез, рождающийся на его полотнах, — это не война и не капитуляция одной из сторон, а невообразимый гибрид. Крупнокалиберный пулемет в лапах чучела на Хэллоуин — это идеальный символ такого синтеза. Оружие — продукт сугубо утилитарного, военно-промышленного дизайна, символ смерти как механического акта. Но держит его не солдат и не машина, а тотем, рукотворный идол, воплощение анимистического страха перед неживой материей, которая притворяется живой. Это столкновение создает запредельный, гротескный ужас, который недоступен ни чисто рациональной научной фантастике, ни чисто иррациональной готике. Это, если хотите, «техно-магический реализм».
Именно в этом синтезе кроется и объяснение того, почему современный зритель-созерцатель так жадно поглощает подобные образы, а «Вселенная Марвел» и другие гиганты индустрии интуитивно дрейфуют в эту сторону. Дело в том, что мы живем в мире победившей технологии, но победившей настолько тотально, что мы перестали ее понимать и снова начали мифологизировать. Когда вы просите Siri или Алису включить свет, вы не рефлексируете о природе тока и сигнала, вы просто произносите заклинание, обращенное к невидимому духу, живущему в «умной колонке». Наш смартфон — это одновременно и венец технического прогресса, и магический черный монолит, работающий на принципах, которые 99% пользователей не в состоянии объяснить. Мы вернулись в первобытное состояние по отношению к технике: мы знаем ритуал (нажатие кнопки), но не знаем сути. Как только знание вытесняется верой или привычкой, возникает пространство для мифа. Поэтому кибернетические божества и вооруженные до зубов чучела перестают быть просто аттракционом фриков, они становятся точным отражением нашей нейросети, пытающейся увязать квантовую физику с иррациональным ужасом бытия.
С точки зрения чисто визуальной эстетики, смешение жанров у Кристиана решает одну важную задачу, которую раньше решали узкие специалисты: оно создает плотность мира. Раньше, чтобы показать «живой» мир, режиссеры нанимали историков быта или футурологов, которые продумывали, как работает унитаз у эльфов или почта у космических десантников. Синтез жанров позволяет добиться эффекта глубины гораздо быстрее, обманывая мозг. Когда мозг видит знакомый архетип мифа, он автоматически достраивает за ним огромный культурный бэкграунд; когда он видит деталь хоррора — он достраивает эмоциональную тьму; когда видит детективный элемент — достраивает интригу. Смешивая всё в одном фрейме, художник заставляет наше восприятие работать на пределе когнитивных возможностей, отчего картинка кажется не плоской иллюстрацией, а порталом в полноценное многомерное пространство. «Вселенная Марвел» сейчас бьется именно над этой задачей: как сделать так, чтобы мультивселенная ощущалась не как хаотичный калейдоскоп камео, а как густое, вязкое, страшное и одновременно волшебное место? Ответ — обратиться к синтезу жанров не на уровне сценария, а на уровне праобраза, генезиса дизайна.
Однако не будем слишком превозносить Кристиана, как и просили, не стоит впадать в неистовое восхищение. Следует трезво оценить, что синтез этот пока еще нестабилен. В работах художника часто проскальзывает опасность эклектики ради эклектики, когда зритель видит просто «мешанину». Где та грань, за которой диалектический синтез превращается в дурную бесконечность постмодернистского бриколажа? Эта грань проходит там, где исчезает целостный образ и остается лишь цитирование ради узнавания. Но лучшие работы Кристиана эту грань удерживают. Особенно интересно это удается там, где он касается темы смерти и времени. Мифологические персонажи в далеком будущем выглядят не как туристы во времени, а как палимпсесты: под слоем высокотехнологичного рисунка проступают строки древнего эпоса. Это создает очень важную для современного человека эмоцию — меланхолию вечного возвращения. Мы смотрим на кибернетического кентавра и понимаем, что человечество, сколько бы ни строило космических кораблей, всё равно будет таскать за собой груз своих первобытных страхов, тотемов и хтонических чудовищ.
Более того, фигура «созерцателя», а не просто «зрителя», здесь принципиальна. Работы Кристиана требуют не просто потребления контента, а именно медленного рассматривания, дешифровки слоев. Это искусство эпохи гипертекста. Мы видим детективную сцену, но внутри нее сидит фэнтезийный персонаж, который ведет себя по законам фильма ужасов, при этом за окном пейзаж технотронной катастрофы. Это пазл, и этот пазл есть отражение нашего способа мышления. Мы больше не мыслим прямыми нарративами. Мы клиповы, но клиповость Кристиана — это не деградация до коротких форматов, а собирание фрактальной сложности. Это и есть «стилистический принцип будущего», о котором мы говорим. Массовая культура будет двигаться не в сторону упрощения сюжетов, а в сторону уплотнения визуального символизма. Кино перестанет быть романом в переводе на экран, оно станет сложносочиненным витражом, который надо разгадывать.
Вспомним еще раз ожившие чучела с пулеметами. Что это, как не метафора восстания самого времени? Прошлое (чучело — мертвая оболочка прошлой жизни) хватается за оружие будущего (крупнокалиберный пулемет) и начинает свой кровавый Хэллоуин. Это страшно не потому, что в нас стреляют, а потому, что время сошло с ума. Хронология рухнула. В «синтезе» Кристиана нет последовательности «сначала была магия, потом наука». Они существуют одновременно в одной точке пространства. И это есть точнейший диагноз нашей современности. Мы живем в эпоху, когда генная инженерия соседствует с племенными войнами, а запуск ракет в космос — с массовым увлечением астрологией. Мы не стали «современными людьми», мы лишь притворились ими, нацепив поверх шкур хай-тек-броню. Искусство Билли Кристиана срывает эту броню без стеснения. Оно показывает, что «Вселенная Марвел» и ей подобные миры жанрового кино будущего не смогут больше врать зрителю, будто технологии сделают нас лучше или хуже. Они просто проявят нашу истинную, архаичную суть.
В итоге, синтез, предлагаемый Кристианом, пусть и не идеальный, пусть местами грешащий излишней декоративностью, выполняет главную функцию искусства — он подготавливает наше сознание к грядущему. К тому будущему, где жанры сольются так же, как слились в нашей жизни политика, магия, технологии и страх. И если сияющие небоскребы «Вселенной Марвел» хотят не рухнуть под грузом сценарных клише, а действительно завоевать наше воображение в следующей фазе, им придется усвоить урок Билли Кристиана: не надо рассказывать отдельно страшное и отдельно умное, отдельно сказку и отдельно хронику. Надо создавать единый сплав. Потому что будущее — это не светлый мир технологий и не темный мир кошмаров. Это мир, где чучела на Хэллоуин вооружаются крупнокалиберными пулеметами, и мы, глядя на это, чувствуем не недоумение, а мрачное, диалектическое узнавание себя