Жена вернулась через год без звонка и первым делом пошла не ко мне, а к подоконнику. Там, где раньше стояли семь её забытых кактусов, цвёл уже целый колючий сад, и только тогда она заплакала. Не от любви. Это я понял чуть позже.
Когда Вера уходила, она собиралась красиво. Даже обида у неё была уложена по цветам, как шарфы в чемодане. Бежевый плащ на стуле, длинные серьги на тумбочке, коробка с косметикой в ванной, открытая дверца шкафа и тот особенный голос, каким люди говорят, когда решили, что в этой сцене они будут благороднее всех.
Я сидел на кухне и слушал, как она ходит по комнатам. Шуршит пакетами. Захлопывает ящики. Потом возвращается, снова уходит. Холодильник щёлкал и затихал. За окном моросило, по стеклу медленно ползли дорожки воды, а на столе стояла кружка с кофе, в котором уже не было ни тепла, ни смысла.
«Ты же понимаешь, так больше нельзя». Она сказала это, не садясь.
«Что именно нельзя?»
«Жить как соседи. Делать вид, что всё нормально. Я устала».
Повторяла она это не первый месяц. Устала она, правда, не от жизни, а от всего, что не блестело. От графика платежей, от капающего крана, от списка продуктов на холодильнике, от разговоров о страховке на машину, от моей привычки считать деньги до зарплаты, а не после красивых желаний. Вера умела главное: жить в доме, который держал кто-то другой, и считать это естественным.
Я не был плохим мужем. И хорошим себя тоже не называл. Просто на мне держалось то, что не видно на фотографиях. Коммуналка, вызов мастера, когда начинала течь стиралка, замена лампочек, налоги за дачу матери, зимняя резина, просроченный полис, который я вечно отслеживал за нас обоих. Всё скучное. Всё то, о чём не рассказывают подругам с горящими глазами.
Вера любила другое. Она любила настроение. Спонтанность. Слово «жить». Оно у неё всегда звучало так, будто до неё все вокруг только отбывали срок. А жить умела одна она. В пятницу внезапно ехать за город. Во вторник покупать плед, потому что «хочется уюта». Заказывать ужин, хотя в холодильнике уже лежала еда. Потом смотреть на чек так, будто он вырос сам по себе и вообще слишком многое о себе возомнил.
Но у любой лёгкости есть спина. Её у нас держал я.
И ведь это не сразу становится понятно. Сначала думаешь, что просто распределили роли. Один любит порядок, другой красоту. Один платит вовремя, другой напоминает, что жизнь не должна превращаться в бухгалтерию. Потом замечаешь странную вещь. Тот, кто против бухгалтерии, почему-то особенно уверен, что квартплата будет внесена. А продукты появятся. А интернет не отключат. А машина пройдёт ТО. А в квартире всегда будет кто-то, на кого можно обидеться за то, что мир недостаточно удобен.
На подоконнике в спальне стояли её кактусы. Семь штук. Разные. Один вытянутый, как зелёная свеча. Два круглых, в белых иглах. Один смешной, с отростком набок, будто передумал расти и ушёл в сторону. Вера называла их «мой характер». Говорила, что это идеальные растения для людей, которым не нужен постоянный уход. Смешно. В последние месяцы поливал их почему-то тоже я.
«Эти я потом заберу». Она уже стояла в прихожей и кивнула на подоконник.
«Конечно».
«Только не залей. Они от этого гибнут».
Вот это она произнесла с настоящей тревогой. Не про нас. Про кактусы.
Я тогда даже усмехнулся. Сил на злость не было. После таких слов злость приходит не сразу. Сначала внутри становится пусто, как в шкафу, откуда вынули зимние вещи. Человек ещё в доме, а дом уже звучит иначе.
Она ушла к Борису. Я это имя услышал за месяц до того, как всё закончилось. Сначала вскользь. «У нас в проекте появился новый человек». Потом чаще. «Борис очень тонко чувствует людей». Потом с раздражающей теплотой в голосе. «С Борисом можно говорить». Потом, как обычно и бывает, выяснилось, что говорить с Борисом можно не только в офисе.
Галина с третьего этажа встретила меня через два дня у подъезда. В ярком фартуке поверх домашнего платья, с пакетом картошки и лицом человека, который не любит лезть, но и молчать не любит ещё сильнее.
«Андрей, только ты не вздумай за ней бегать». Она сказала это без предисловий.
«А я похож на человека, который бегает?»
«Ты похож на человека, который всё объясняет за других. Это хуже».
Я тогда кивнул и понёс пакет с землёй для цветов, который зачем-то купил по пути с работы. Сам не знал зачем. Наверное, просто не хотел заходить в квартиру с пустыми руками.
Первые недели после её ухода дом выглядел так, будто его кто-то слушал и внезапно перестал. На спинке стула всё ещё висел её старый кардиган. На полке в ванной стояла баночка крема с треснувшей крышкой. В ящике тумбочки нашлось два билета в кино, просроченных уже на полгода. И эти кактусы. Особенно они. Стояли строем, как молчаливые свидетели чужой небрежности.
Я хотел их выкинуть на третий день. Подошёл, снял с окна один горшок, посмотрел на высохшую землю и уже потянулся за пакетом. Потом заметил сбоку тонкий бледный отросток. Совсем маленький. Живой. Нелепый. Как будто растение, которое забыли, всё равно продолжало делать своё дело.
Поставил горшок обратно.
На следующий день прочитал, что их нельзя поливать по привычке, что у них свой режим, свой свет, свой сезон покоя, и вообще все эти колючие молчуны устроены хитрее, чем кажется. Потом купил нормальный грунт. Потом новые горшки. Потом маленькую лопатку. И как-то так вышло, что вместо вечернего зависания в телефоне у меня появились пересадки, камушки для дренажа, смешные латинские названия и осторожное, почти уважительное внимание к тому, что не требует слов.
Я складывал чеки в коробку из-под блендера. Она валялась на антресоли с тех времён, когда Вера решила, что нам обязательно нужен смузи по утрам. Смузи продержался неделю. Коробка осталась. Туда пошли пакетики с семенами, бирки от растений, бумажки с датами полива, чек на лампу для зимы, маленькие ножницы, купленные для сухих краёв. Не из мстительности. Так было проще и честнее.
А потом из удобства иногда получается правда.
Поначалу Вера не писала. Недели три. Потом пришло сообщение: «Я оставила серую папку с документами в нижнем ящике, посмотри, пожалуйста». Ни «как ты», ни «дома ли ты», ни даже дежурного «извини». Просто деловой запрос, как будто мы не прожили вместе одиннадцать лет, а она временно сменила склад.
Через пару дней было ещё одно: «Кактусы живы?»
Я смотрел на экран и почему-то дольше, чем на первое. Не потому что больнее. Просто точнее.
Ответил коротко: «Да».
Она прислала смайлик с зелёным листиком. Я даже не сразу понял, что это меня задело сильнее, чем уход. Этот листик. Эта лёгкость. Будто между нами не дыра размером с год, а просто недосказанность, которую можно закрыть картинкой.
Осень тогда тянулась мокрая, с запахом старой бумаги в подъезде и батареями, которые то грели, то делали вид. Я приходил с работы, мыл руки, включал на кухне свет и первым делом подходил к окну. Проверял землю. Смотрел на цвет. Трогал сухой край горшка. Потом ставил чайник. Потом ужинал. Потом читал, как пересаживают эхинопсис и сколько света нужно гимнокалициуму зимой. Смешно. В пятьдесят лет человек может неожиданно узнать, что мир не кончается там, где его однажды оставили.
Один кактус сгнил почти сразу. Я не успел. Перелив до меня или наоборот засуха, не знаю. Он стал мягким снизу, потом лёг на бок, как будто устал держаться. Я выбросил его без церемоний и почему-то после этого спал лучше. Видимо, даже среди растений есть вещи, которые уже не вытянуть, сколько ни читай инструкции.
Остальные держались.
К ноябрю я купил лампу. Не самую дорогую. Просто хорошую. Галина, когда увидела фиолетовый отсвет в окне, постучала вечером и сказала:
«Ты там что, помидоры выращиваешь?»
«Почти».
«А она знает?»
«О чём?»
«Что ты без неё не спился, а сад развёл».
Я тогда впервые за долгое время засмеялся нормально, без усилия.
Галина иногда приносила мне с рынка маленькие глиняные миски и говорила, что у её сестры в Калуге всё это тоже начиналось с одного алоэ, а потом дошло до двух лоджий. Она вообще была из тех женщин, которые не гладят по голове, а возвращают позвоночник короткой фразой.
«Ты только не путай уход и ожидание». Она поправляла платок и добавила.
«Не путаю».
«Хорошо. А то у нас мужики иногда тоже умеют красиво страдать. Только молча».
Красиво я не страдал. Я просто перестал ждать звука ключа в двери.
И вот тут началось то, что потом сложилось в одну очень ясную картину. Вера стала писать. Не часто. Раз в месяц. Иногда реже. Всегда будто между делом. «У меня там, кажется, осталась книга в синей обложке». «Ты не видел мой старый фен?» «Если кактусы будут вытягиваться, их надо ближе к свету». «Можешь скинуть фото большого?»
Ни одного вопроса обо мне. Ни одного.
Я не сразу это заметил. Вернее, заметил, но не сформулировал. А потом в декабре, когда на одном из кактусов неожиданно появились плотные бугорки будущих бутонов, открыл переписку вверх и пролистал от начала до конца. Серые пузыри сообщений. Даты. Паузы. Предлоги. Просьбы. Вещи. Кактусы. Документы. Ещё вещи. Ни одного живого слова.
Тогда же я впервые услышал, что у Веры с Борисом не всё так сияет. Услышал не от любопытства. Галина столкнулась в магазине с женщиной, которая знала чью-то двоюродную сестру, и принесла эту новость так, будто вручала мне батон.
«Этот её Борис, говорят, очень любит красивую жизнь, пока за неё платит кто-то другой». Она поставила пакет на табурет.
«Прямо сказка».
«Нет, сказка там кончилась. Машина в кредите, квартира съёмная, а с деньгами у него то густо, то на доширак».
«Мне это зачем?»
«Затем, что когда такие романы сдуваются, люди вспоминают адреса, где их кормили досыта».
Я промолчал. Но фраза осталась.
К январю на подоконнике стало тесно. Я купил ещё полку. Светлую, деревянную, с узкими планками. Поставил у окна. Перенёс туда кактусы, потом ещё два суккулента, которые мне отдала коллега, потом маленький толстянковый черенок, найденный в офисе у мусорного ведра. Квартира менялась тихо. Не резко. Просто исчезали следы жизни, подстроенной под чужие прихоти, и появлялись вещи, которые никто не выбирал вместо меня.
Серый кардиган я убрал в пакет и отнёс в контейнер для вещей. Баночку из ванной выбросил. Простынь с мелкими листочками, которую Вера так любила и которую я терпеть не мог, сменил на обычную белую. Купил себе нормальную кружку, тяжёлую, тёплую на ощупь, без дурацкой надписи «Good mood». И как-то незаметно понял, что в доме стало больше воздуха. Даже пыль пахла иначе. Сухим деревом и чистым стеклом, а не чужим парфюмом, въевшимся в шторы.
Первый цветок появился в марте. Маленькое бело-розовое чудо на одном из самых невзрачных, тех, что весь год казались просто комочком иголок. Я встал утром, прошёл на кухню за водой и замер у окна с чайником в руке. Цветок раскрывался медленно, будто не верил, что уже можно. Смешно, но именно в тот момент я впервые за весь год почувствовал не боль и не обиду, а какое-то тихое уважение к жизни. Она не объяснялась. Просто делала своё.
Я сфотографировал цветок. Не для Веры. Для себя.
Но через два дня она написала сама.
«Они правда ещё у тебя?»
Я посмотрел на сообщение и ничего не ответил минут десять. Потом отправил фотографию. Одну. Без подписи.
Три точки висели долго.
«Какая красота». Так она написала.
Потом ещё: «Я скучаю по ним».
Вот тут я уже усмехнулся в голос. По ним. Конечно.
Весной её сообщения участились. Сначала осторожно. Потом теплее. «Вспомнила наш подоконник». «Странно, но мне сегодня приснилось, как ты возишься с землёй». «Можно как-нибудь заехать посмотреть?» И всё это в таком тоне, будто между «посмотреть» и «вернуться» нет никакой дистанции, надо только сделать красивый шаг.
Я не отвечал сразу. Иногда через день. Иногда вечером. Коротко. «Не знаю». «Зачем?» «Они в порядке». С каждым моим коротким ответом её интонация становилась мягче, а слова длиннее. В июне она написала: «Я много думала. Наверное, мы оба тогда были не готовы».
Вот это «мы» меня наконец разозлило. Не так, чтобы швырять телефон. Просто очень ясно. Мы. Удобное слово. Большое. Мягкое. В нём всегда можно спрятать одного человека за спину другого.
Не были готовы кто? Я, который потом год оплачивал квартиру, чинил проводку, отмыл кухню от липкого налёта её спешного ухода и ещё научился, как не залить эхинопсис? Или она, которая в тот же вечер уехала в новую жизнь и вспомнила обо мне только тогда, когда понадобились вещи, фото и подтверждение, что её маленький зелёный мир не погиб без хозяйки?
Я не написал этого. Просто положил телефон экраном вниз и пошёл пересаживать один из кактусов в горшок побольше. Корни туго сплелись внизу, в сухом коме земли. Пришлось аккуратно разбирать деревянной палочкой. Работа мелкая, терпеливая. Очень благодарная, если делать без резких движений.
В июле Галина сказала:
«Она объявится».
«С чего ты взяла?»
«Слишком уж давно не объявлялась по-настоящему. Значит, собирается эффектно».
«И что мне делать?»
«Ничего. Только дверь открой не сердцем, а головой».
Так и вышло.
Вера написала в августе. Вечером, когда на кухне уже стемнело и лампа над полкой отбрасывала на стену тонкие тени от иголок.
«Можно я завтра зайду? Просто на пять минут. Я рядом буду».
Я долго смотрел на это «я рядом буду». Как будто близость измеряется географией.
Ответил: «Заходи в семь».
Весь следующий день прошёл обыкновенно. Работа. Пробка на выезде с парковки. Магазин у дома. Кофе в термокружке, который к вечеру стал горьким и холодным. Но внутри было странное спокойствие. Не мандраж. Не надежда. Скорее чувство человека, который давно понял задачу. Осталось только вписать цифры.
Я пришёл домой раньше, чем обычно. Протёр подоконник. Полил только те горшки, которым было пора. Включил лампу. Коробку с чеками достал из шкафа и поставил на край стола. Не как оружие даже. Как вещь, которая должна быть под рукой. Потом открыл переписку и пролистал ещё раз. Даты. Запросы. Паузы. Короткие касания, которые каждый раз были не обо мне.
В семь без двух в дверь позвонили.
Вера стояла на пороге в светлом плаще, чуть тоньше, чем раньше, и почему-то очень усталая глазами. Тонкие золотые кольца на пальцах остались. Привычка поправлять волосы перед фразой тоже. От неё пахло чужим парфюмом и дорогим шампунем, но под этим уже чувствовалась какая-то нервная кислинка, как от одежды после долгой дороги.
«Привет». Она сказала тихо.
«Привет. Проходи».
Она вошла, сняла туфли, оглядела прихожую. Заметила, что на вешалке нет её куртки. Что коврик другой. Что на полке вместо её вазочки стоит простая керамическая чашка с ключами. Всё это я видел по лицу, хотя она ничего не сказала.
Потом пошла к окну. Именно туда. Не на кухню. Не ко мне.
И остановилась.
Полка у окна была вся в свете. Горшки стояли в два ряда. На одном кактусе горел крупный белый цветок с жёлтой серединой. На другом раскрывался розовый, почти прозрачный по краю. Третий только собирался, натягивал бутон, как маленький кулак. Иглы бросали острые тени на стену. Глиняные бока горшков были тёплые от лампы. На стекле темнел вечер.
Вера приложила пальцы к губам и вдруг заплакала. Тихо. Красиво даже. Если не знать, как иногда люди плачут не по тебе, а по утраченной роли в твоей жизни.
«Они... они же никогда так у меня не цвели».
«Я знаю».
Она обернулась ко мне с таким лицом, будто в этой комнате всё ещё можно было вернуть одной правильной интонацией.
«Ты всё это время ухаживал?»
«Да».
«Андрей...»
Имя моё у неё прозвучало так, как звучат ключи, когда ими пробуют старый замок.
Я поставил на стол две кружки. Себе налил кофе, ей чай. Из вежливости. Не из памяти.
Она села, но глазами всё равно держалась за окно.
«Я много думала». Она начала так.
«Верю».
«Не надо так».
«Как?»
«Будто я пришла с плохим».
«А с чем ты пришла?»
Она выдохнула и снова поправила волосы.
«Я пришла честно. Я ошиблась. Тогда мне казалось, что я задыхаюсь. Что мы давно живём как соседи. Что всё у нас стало каким-то... техническим. А там была лёгкость, движение, ощущение, что жизнь ещё не закончилась».
«Понятно».
«Но это было не то. Совсем не то. Я многое поняла. Про себя. Про нас. Про тебя».
Слово «нас» она произнесла мягче всех остальных. Как наживку, которую уже не раз проверяли на воде.
Я отпил кофе. Остывший, горький. Самое то.
«И что именно ты поняла?»
«Что надёжность нельзя недооценивать».
«Надёжность».
«Андрей, не цепляйся к словам».
«Я не цепляюсь. Я слушаю».
Она посмотрела на меня внимательнее. Видимо, рассчитывала на другое. На неловкость. На боль. На благодарность за возвращение. На хоть какую-то старую привычную почву под ногами.
«Мне тебя не хватало». Она сказала тише.
«Меня?»
«И дома. И этого всего. Спокойствия. Простых вещей».
«Ага».
Вот тут и наступил тот самый момент, ради которого, наверное, вообще и стоило прожить этот год без суеты. Когда внутри не рвётся. Не хочется доказывать. Не тянет вытаскивать старые раны на стол. Просто видишь картину целиком.
Я встал, подошёл к шкафу, достал коробку из-под блендера и поставил перед ней.
«Что это?»
«Мой год». Я ответил так.
Она нахмурилась. Я открыл коробку. Достал несколько чеков. Бирки от грунта. Бумажку с расписанием полива за ноябрь. Фотографию первого цветка. Потом положил рядом телефон с открытой перепиской.
«Зачем ты это?»
«Чтобы не говорить лишнего».
«Я не понимаю».
«Понимаешь. Смотри. Вот август прошлого года. Ты ушла. Через двадцать три дня написала про серую папку. Потом про кактусы. Потом про фен. Потом про книгу. Потом снова про кактусы. Январь, фото большого. Март, живы ли они. Май, можно ли посмотреть. И ни разу за весь год ты не спросила, как я».
Она побледнела не картинно, а как-то плоско, будто лицо на секунду потеряло объём.
«Это нечестно».
«Что именно?»
«Так считать. Так раскладывать. Люди не пишут по линейке».
«Нет. Но интерес обычно видно».
«Я переживала».
«По кому?»
Тишина вышла очень тихой. Даже холодильник в этот момент не щёлкнул.
Она смотрела то на переписку, то на чеки, то на коробку с пакетиками, в которой лежал целый год моей жизни, разобранный на маленькие материальные доказательства. Не страдания. Не высокие слова. Земля. Лампа. Горшки. Даты. Полив. Тишина. И её редкие касания, всегда направленные не в меня, а в то, чем удобно было снова воспользоваться.
«Ты всё превращаешь в бухгалтерию». Так она сказала наконец.
«Нет. Я просто перестал путать чувства с удобством».
«То есть я, по-твоему, пришла из удобства?»
«А из чего ещё?»
Она резко встала. Стул скрипнул по полу.
«Из любви, может быть».
«Тогда странно, что любовь весь год интересовалась в основном кактусами».
«Ты жестокий».
«Нет. Я просто больше не удобный».
Вот после этой фразы маска и слетела. Не громко. Даже без крика сначала. Просто лицо у неё стало другим. Живее. Злее. Настоящее лицо человека, которому вдруг отказали в праве естественно войти туда, что он уже мысленно считал доступным.
«Конечно, тебе сейчас легко строить из себя победителя». Она продолжила. «У тебя всё красиво разложено. Цветочки, бумажки, выводы».
«Кактусы».
«Да хоть пальмы. Суть не в этом».
«А в чём?»
«В том, что люди ошибаются. Что взрослые отношения сложнее твоих табличек. Что можно уйти и понять. Можно вернуться».
«Можно. Но не всегда тебя там ждут».
Она отвернулась к окну, как будто снова искала поддержку у подоконника. Цветы светились прямо у её плеча. И это было, наверное, самое точное во всей сцене. Она стояла рядом с результатом чужого терпения и всё ещё пыталась считать его общим прошлым.
«У нас с Борисом всё не так вышло». Она вдруг сказала это.
И тут же осеклась.
Мне даже помогать не пришлось. Слова сами сложились.
«Вот и ответ».
«Это не ответ».
«Это очень точный ответ».
«Ты специально выворачиваешь».
«Нет. Ты сама сказала главное. Не „я поняла, что люблю тебя“. Не „я не могла без тебя“. А „с Борисом всё не так вышло“».
Она дёрнула рукой, будто хотела что-то схватить в воздухе.
«Потому что ты давишь!»
«Я сижу».
«Ты всегда такой. Тихий. Правильный. От этого ещё хуже».
«Возможно».
«Думаешь, мне легко было прийти?»
«Нет. Думаю, тебе было трудно потерять место, где всё работало».
«Какой же ты...»
Она не договорила. Только сжала губы в тонкую линию.
«Неблагодарный? Чёрствый? Удобный закончился?»
Вера шагнула к столу, взяла один чек, бросила обратно.
«Ты что, хранил это специально? Чтобы ткнуть мне в лицо?»
«Я хранил это, потому что жил. А сегодня просто положил рядом».
Она долго смотрела на меня. Потом на горшки. Потом вдруг сказала с той самой старой интонацией, где забота всегда была просто другой формой контроля:
«Но это всё равно мои кактусы».
Я даже не сразу ответил. Настолько точно прозвучало.
«Нет, Вера. Это были твои кактусы. Год назад».
«Я их покупала».
«А я их вытаскивал».
«Из земли, что ли?»
«Из забвения».
Она усмехнулась коротко, зло.
«Пафосно».
«Зато честно».
С кухни тянуло остывшим кофе. Лампа тихо гудела. На стекле отражались мы оба, но рядом с ней в отражении были цветы, а рядом со мной коробка. И в какой-то момент я понял, что это почти идеальная картинка правды. Она пришла к результату. Я сидел рядом с процессом.
«И что теперь?» Она спросила.
«Ничего».
«В смысле?»
«В прямом. Посмотрела. Увидела. Теперь можешь идти».
«Ты даже не хочешь попробовать?»
«Нет».
«Вот так просто? Одиннадцать лет, и всё?»
«Не просто. Долго. Год, если точно».
Она замерла, будто наткнулась на стекло.
«Я могла бы остаться сегодня».
«Зачем?»
«Поговорить. Без этого всего. Спокойно».
«Мы и так спокойно поговорили».
«Андрей...»
«Нет».
Короткое слово. Очень ровное. Без удара. И, наверное, именно поэтому оно подействовало сильнее всего.
Она медленно взяла сумку со стула. Потом снова посмотрела на подоконник.
«Можно хоть один забрать?»
Я встал, подошёл к полке и осторожно повернул к свету маленький горшок с круглым кактусом, на котором только-только набирался бутон.
«Этот ещё не раскрылся». Я сказал так. «Не любит, когда его таскают».
«Ты издеваешься?»
«Нет. Говорю как есть».
«То есть даже кактус ты мне не отдашь?»
Я пожал плечами.
«Год назад надо было забирать всё, что для тебя живое».
Она вздрогнула, будто я всё-таки повысил голос. Хотя голос был обычный.
Вера стояла у двери ещё секунду, две. Ждала. Может быть, что я окликну. Что смягчусь. Что скажу старое мужское «ладно, давай не сейчас». Но в доме уже не было места этой старой механике. Даже воздух стал другим. Чище. Сухим. Как после долгого проветривания.
Я открыл дверь.
Она вышла молча. Только в прихожей вдруг бросила:
«Ты всегда был надёжный. Я думала, с тобой ничего не случится».
«Со мной и не случилось». Я ответил. «Я просто перестал быть твоим запасным домом».
Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Щёлкнул замок. И всё.
Я вернулся на кухню, убрал чеки обратно в коробку, поставил её в шкаф и только потом понял, как сильно устал. Не от разговора. От последней оставшейся иллюзии. Она, оказывается, тоже занимала место.
Я выключил верхний свет и оставил только лампу над полкой. Острые тени легли на стену. Холодильник щёлкнул, затих. За окном кто-то прошёл по двору, коротко скрипнула калитка. Обычный вечер. Мой.
Утром я открыл окно настежь. На одном из кактусов за ночь раскрылся новый цветок. Я открыл окно шире, и в комнату вошёл сухой утренний воздух.
Рекомендуем почитать