Люба стояла у зеркала и смотрела на себя — долго, не улыбаясь, не удивляясь. Это был первый раз почти за целый год. Потом она подняла руку и ладонью прикрыла правую сторону лица. Образ стал чуть более привычным, но все равно не тем, что она видела в зеркале раньше. Она чуть улыбнулась, лишь одними уголками губ, как делала это в последнее время. Спокойствие, почти умиротворение никуда не делось, ни на миг оно не покинуло ее.
Сзади подошел Сережа и мягко потянул руку вниз.
— Не надо, — сказал он. — Я люблю тебя такую, какая ты есть. Я так горжусь тобой. Не прячься.
Лицо Любы посветлело. Ей стало спокойно — привычное мягкое тепло разлилось по телу, мысли и беспокойства растворились в этом спокойствии, но улыбка все равно вышла какой-то дежурной, чуть пластиковой. Сережа обнял ее за плечи, прижал к себе. Это лишь мгновение нежности или он захочет больше? Но он ласково отстранил ее и сказал:
— Мама сейчас придет. Ты у меня умница. Я так горжусь тобой, не забывай.
Люба не забывала.
***
— Понимаешь, мы тогда будем настоящей семьей. Но это должно быть твое решение. Я так люблю тебя. Не хочу на тебя давить. Прости, что опять говорю об этом. Давай попробуем летом, а? Там как раз отпуск у меня будет. Отлично все можно устроить.
Поцелуй. В губы. В лоб. В плечо, с которого сползла лямка пижамной майки. Потом опять в губы. Да, он явно хочет большего. Но он останавливается.
— Через три месяца, котенок. Обещаешь, что подумаешь?
***
Мама пришла, немного испуганная, с натянутой улыбкой. Они не виделись год… нет, больше, конечно. Сережа пошептался с ней, ее глаза наполнились слезами, но потом она взяла себя в руки. Натянутая улыбка вернулась. Люба смотрела на нее как будто со стороны. Она так хотела ее увидеть! Но это было раньше. Она думала, что это все решит, что мама ей поможет.
— Котенок, не надо. Врачи говорят, тебе лучше отдохнуть. Мама на связи. Она придет, когда будет можно. Ты же знаешь, как я тебя люблю.
Она знала. А мама становилась все дальше, воспоминанием, расплывчатым пятном в красном фартуке, в облаке блинных запахов из далекого детства. Теперь, когда она пришла, она была чужая и неправильная.
— Девочка моя, я так рада, что тебе лучше.
Ее голос чуть дрожал, а интонация была деланной, неестественной.
— Мы не забывали… Люба не забывала, как вы ее любите, как вы о ней беспокоитесь.
Люба кивнула, она и правда не забывала.
***
— Нет, Мария Степановна, не надо. Я знаю, как вы переживаете, но врачи говорят, контакты лучше ограничить. Она спокойная со мной, но как она отреагирует на других… Да, я понимаю, вы же самый родной человек, но вы же помните…
Трубка чуть слышно плакала.
— С ней все будет хорошо. Я слежу, и лекарства все есть… Дома с ней все будет в порядке. Да, я помню, в прошлый раз тоже… Но тогда мы надеялись, что все пройдет. Теперь все-таки лекарства… Она же только вышла из больницы, она напугана еще… Нет, не надо. И звонить тоже… Я сам буду звонить. Вы же знаете, она все для меня. Не плачьте, не надо. Спит. Да, скажу.
Люба не спала, но не подавала виду, что слышит. Наверное, именно тогда она поняла, что мама не придет. И тогда же в первый раз ее обволокло то новое мягкое тепло, которое приходило каждый раз, как Сережа обнимал ее.
— Мама просила передать привет. Она очень переживает. Но мы не дадим ей повода переживать, правда? Мы настоящая семья, ты помнишь?
Люба не забывала.
***
Мама почти не ела, но старательно двигала вилкой, пила воду, суетилась, стараясь не смотреть на дочь. Врачи говорили, что можно сделать пластику, чтобы носить протез. Сережа говорил, что это не нужно.
— Я люблю тебя. Я всегда вижу тебя красивой. Ты моя жена. Плевать на этот шрам, — шептал он.
Кожа срослась странным комком, словно лицо перекосилось. Однажды Люба надела бандану, как пиратскую повязку. Сережа нахмурился, и она виновато заулыбалась, стянула ее, и с тех пор ничего подобного не делала.
А три дня назад шрам стал ужасно чесаться, именно тогда, когда Сережа сообщил, что мама придет их навестить. Люба чесала его втихаря, ночью, когда муж спал, прижав ее к себе, в редкие моменты, когда оставалась одна, или когда Сережа слишком увлечен был работой и не отрывался от экрана. Сейчас шрам чесался невыносимо, так что хотелось взять вилку и со всей силы воткнуть.
***
— Я понял, котенок, я знаю, что делать! Как я раньше не подумал об этом? Это же все моя ревность, это же все она! Но я знаю, что мне делать. Точнее, что нам делать. Нам нужно стать настоящей семьей, надо, чтобы что-то нас связывало по-настоящему, понимаешь? И все будет по-другому, я клянусь! Все будет по-другому!
***
Шрам чесался все сильнее и сильнее, пока стало невыносимо. Она поднялась, и все за столом замерли.
— Я в туалет, — сказала она спокойно.
— Дверь не закрывай, котенок, — сказал Сережа. — Вдруг что...
— Но я … — начала Люба, а потом передумала, — Хорошо.
После больницы Сережа взял отпуск и следил за ней — в душе, в туалете, везде. Потом он постепенно успокоился, но маме по телефону неизменно говорил, что врач наказал не спускать с Любы взгляда ни днем, ни ночью. Трубка плакала в ответ. Любе телефон запретили, поэтому она только слушала, как говорит ее муж, притворяясь, что читает очередную книжку из тщательно отобранного Сережей списка — чтобы слишком не волновалась.
В туалете Люба яростно начала чесать шрам, пытаясь унять зуд. Это принесло ей небольшое облегчение. Ее не окликали, скорее всего, Сережа ничего не заметит.
Она вымыла руки, подняла взгляд и вдруг увидела его в дверях. Он прижал ее к себе, привычное тепло разлилось по телу… Он хочет большего? Нет, дома мама.
Он взял ее за руку, как ребенка, и повел назад в гостиную. Шрам зазудел еще сильнее, и даже немного заболел — наверное, она слишком сильно его расчесала. Главное, чтобы Сережа не заметил. Мама ей в лицо не смотрела — то ли от грусти, то ли от отвращения, а Сережа смотрел очень внимательно. Но ничего, она же не сделала ничего плохого…
***
— Ты должна доказать, понимаешь? Должна этого захотеть. Доказать, как ты меня любишь. И тогда мы всегда будем вместе. И все наладится! Я клянусь, все будет по-другому. Вот смотри, у меня отпуск в августе. Я поеду один, чтобы ты могла хорошо все обдумать. А когда я вернусь, ты уже будешь готова. Вот телефон врача, на всякий случай.
Она уже привыкла ко многому, но к этому была не готова. Люба сделала, то, что не делала уже много-много месяцев — заплакала.
— Ну что ты, дурочка! — Сережа прижимал ее к себе. — Ну это всего лишь глаз! А я уже не буду так ревновать. Мужики дураки, они не захотят к тебе подходить, и ты сможешь делать, что хочешь! Опять будешь ходить в спортзал, даже работать! Подумай, как будет здорово! Никогда, ни одного раза больше! Никогда не сделаю больно своему котенку! Ты же видишь, как я страдаю! Ты же видишь, что ты со мной творишь! Тебе это по силам исправить, не мне!
***
Первый раз Сережа ударил ее на следующий день после свадьбы. Она со смехом рассказывала, какие смешные персонажи есть в ее спортзале. Один мужик смешно стонал каждый раз, как поднимал штангу с каким-то почти детским весом, и она пыталась его передразнить. Потом Сережа плакал и просил прощения. Он говорил, что боится, что недостоин ее, что она его бросит. Купил ей цветы, коврик для йоги и набор гантелей.
— Ты можешь заниматься дома. Зачем тебе эти вонючие мужики рядом? Я знаю, глупо ревновать, но ничего не могу поделать.
Потом было, как по сценарию. Она бросила зал, работу, подруг. Внешний мир скукожился и сжался до размеров квартиры, за пределы которой она выходила только с мужем. Она бросала его три раза, и три раза возвращалась. Последний раз ее уговорила мама.
— Люба, я с Сережей поговорила. Ты с детства выдумщицей была. Ну какой из него тиран? Он же души в тебе не чает! И синяков у тебя никаких нет. Так что, прости, я тебе не верю. Не хочешь с ним жить, так хоть не придумывай невесть что. Он аж плачет, когда про тебя говорит. И работать ты не хочешь. От безделья чего-то только в голову не придет! И вообще, нужно всегда надеяться на лучшее!
Синяков и правда не было. Но от того, что сказал мама, больней было в тысячу раз сильнее, чем от удара под дых — коронного удара Сережи, чтобы лишить ее возможности дышать и двигаться. От маминого удара Любу словно охватил паралич. А потом стало странно, и подумалось, может, она сходит с ума? Может, все это только кажется? Может, мир остался где-то далеко за пределами, ловко сменившись в голове на страшную галлюцинацию?
Когда Сережа пришел и обнял ее, Люба пошла за ним покорно, как овечка. Да и что оставалось делать? С ее возвращения он стал избивать ее почти каждый день. Потом становился добрый, ласковый. Иногда плакал и винил себя, говорил, что он чудовище, и что только Люба может его спасти. Иногда стоял на коленях перед кроватью и повторял, как он любит ее, как она важна для него.
***
— Моя жена! Пожалуйста, приезжайте! Я еле отобрал нож у нее, я сам не справлюсь!
Голос Сережи был испуганным, умоляющим. Люба лежала на полу, и сквозь боль слышала такую странную, почти незнакомую интонацию.
— Она давно пыталась сделать что-то подобное, но я не думал, что это всерьез… Быстрее, пожалуйста, тут все в крови! Да, я же сказал! Поранила глаз. Не знаю. Да, в сознании, кажется. Быстрее, пожалуйста!
***
Мария Степановна с удивлением смотрела на дочь. Люба крепилась, как могла, но в какой-то момент это стало невыносимо, и она начала чесать шрам прямо за столом.
— Ты чего, котенок? — спросил Сережа.
— Не знаю… Чешется, — как можно проще ответила Люба. — Как тогда, после больницы, когда заживало.
Сережа нахмурился, но ничего не сказал. У мамы задрожали губы. Люба опустила голову и подцепила на вилку кусок картошки — чтобы занять себя чем-то. Но больше всего ей хотелось воткнуть эту вилку в шрам, поводить острыми концами по некрасивым рубцам, туда-сюда, туда-сюда… Она посмотрела на картошку и отвела руку подальше от лица, а потом и вовсе положила вилку на стол, и для уверенности прикрыла ее салфеткой.
— Я сделаю чай, — сказала она и встала.
Сережа подскочил, как и мама.
— Сидите, дети, я сделаю. Поухаживаю за вами. И торт я привезла, в холодильнике он. Порежу и принесу.
Мама ушла на кухню, явно испытывая облегчение, что больше не надо смотреть на безумную дочь. Сережа молчал, но в его глазах светился вопрос.
— Я не забываю, — сказала Люба.
— Что? — удивленно спросил он.
— Что ты меня любишь. Ты всегда говоришь, не забывай, котенок. Я не забываю, как ты меня любишь.
Она чересчур нажала на слово “как”, и Сережа нахмурился.
— Наверное, маме пора. Чай сами попьем. Я ее провожу.
Он внимательно смотрел на Любу, но та никак не отреагировала.
Сереже явно не хотелось оставлять ее одну, но мысль о том, что тещу пора выпроводить, была сильнее, и он быстро вышел из комнаты.
Люба медленно встала и подошла к зеркалу, которое висело на стене. Сегодня утром она посмотрела в него в первый раз после всего… Теперь она не закрыла половину лица руками, а наоборот, жадно вглядывалась в то, что когда-то было ее глазом. Толстая ткань разрослась там, где были порезы, стянув все в один некрасивый комок — Сережа не позволил пластическому хирургу даже явиться на консультацию. “Это не важно”, — говорил он.
Теперь этот комок как-то странно сжимался, пульсировал, а зуд постепенно превратился в боль. Сколько у нее времени? Минута? Две? Пока Сережа поговорит с мамой, пока поможет ей одеться и закроет дверь. Люба поднесла руку к шраму и начала не чесать, нет, она попыталась раскрыть его, разодрать пальцами. Всего несколько секунд!
— Люба, иди скажи маме “до свидания”! — позвал ее голос мужа.
***
Когда он вернулся из Турции, загорелый, веселый, Люба уже собрала сумки. К маме она не поедет, нет, но она могла бы попробовать пожить у одной из подруг, с которыми после свадьбы она потеряла всякий контакт. Телефон был тщательно вычищен от номеров и социальных сетей, но адреса были у нее в голове. Конечно, подруги могли переехать, забыть ее, но это был единственный шанс.
Она сделала большую глупость — решила дождаться мужа и честно сказать, что уходит. Сказать, что просит развода. Она даже соврала ему, чтобы собирается все сделать накануне его отъезда, чтобы он оставил ее в покое.
— Понимаешь, ты должна сделать это сама, пока меня нет, — шептал он ей горячо. — Чтобы никто не меня не подумал, чтобы у меня не было неприятностей.
Когда он увидел ее с сумками в прихожей, его охватила ярость. Он не позволил ей даже заговорить, зарычал, бросился на нее, схватил за горло, потащил на кухню. Там он вытащил из подставки самый маленький нож, уселся ей на грудь, и не смотря на ее крики, наносил порез за порезом.
— Правый глаз! Правый! Чтобы все поняли, что ты сделала это сама, ты же правша! — страшно кричал он. — И если ты кому-нибудь скажешь, то следующий будет левый! А потом твои руки! А потом ноги!
Прежде чем позвонить, он спрятал сумки в шкаф. Его голос был плачущим, испуганным, тонким.
— Моя жена! Да, она на учете у психиатра, попытки самоубийства, депрессия, попытки нанесения увечий! Я вернулся из поездки, вроде все шло нормально, а потом… как будто ее перемкнуло, и она себя поранила! Она давно пыталась сделать что-то подобное, но я не думал, что это всерьез… Быстрее, пожалуйста, тут все в крови! Да, я же сказал! Поранила глаз. Не знаю. Да, в сознании, кажется. Быстрее, пожалуйста!
***
Он не отходил от нее ни на шаг ни в больнице, ни дома. Любе приходилось заново учиться видеть, все съежилось, уполовинилось. А самое страшное — ей казалось, что с каждым днем этот ее и так маленький мир становился все меньше и меньше. Интересно, останется ли вообще что-нибудь от нее?
— Я не помню, зачем это сделала, — равнодушно говорила она врачам иногда, а по большей части молчала. После хирургии ее перевели в психиатрическое, и Сереже пришлось оставлять ее там одну, но он неизменно появлялся в часы посещений и торопил врачей выписать ее.
— Я работаю на дому, она будет под присмотром двадцать четыре часа.
После больницы Люба научилась погружаться в это теплое, приятное спокойствие, полную отрешенность от мира. Это нужно было, когда Сережа хотел большего — ударить ее ногой в живот, например. Три месяца он держался и говорил:
— Видишь, все получилось, котенок! Все, как мы хотели.
А потом все стало, как раньше. Нет, намного хуже, потому что Люба больше не реагировала, не плакала и не кричала. Она словно взлетала над своим телом и наблюдала со стороны — за болью, за унижениями. Ее больше ничего не трогало, и Сережу это злило. Потом он неизменно гладил ее, целовал кончики пальчиков, делал ей чай, расчесывал ее, как ребенка.
— Я так тебя люблю! — шептал он ей. — Не забывай.
И Люба поклялась не забывать.
***
Кожа разъезжалась под пальцами, как мокрая бумага, с легким сопротивлением. Это сразу же принесло облегчение, и зуд, и боль прекратились. Люба раздирала шрам уже двумя руками, слой за слоем. Ей становилось все легче, все приятнее. Еще чуть-чуть, она уже почти…
— Что ты делаешь?
Мама и муж стояли на пороге гостиной, с изумлением глядя на Любу. Она обернулась на них, и тут что-то произошло, какой-то мягкий звук, как будто что-то лопнуло. Мир вдруг стал большим, объемным, полнее, чем был до этого. Мама закричала страшно, пронзительно и тонко. Сережа отступил к стене, словно искал опору.
Люба снова повернулась к зеркалу и увидела глаз. Не тот, что остался у нее, а новый, другой, родившийся из-под шрама. Он был раза в два больше обычного, и не карий, как раньше, а красный, словно у альбиноса. А самое главное — он был не на одной линии с другим глазом, он рос по диагонали, почти поперек щеки. Люба подковырнула кожу под глазом, которая продолжала отслаиваться, и та поддалась. Она потянула ее резко, и под новым глазом оказался еще один — третий. Он был мелкий, с голубой радужкой, окаймленный рыжими ресницами. Люба оглянулась — мир стал четким, резким, а вокруг Сережи и мамы засиял зеленоватый свет.
И тут Люба поняла, что видит все по-другому. Мелкие детали, недоступные раньше, новые цвета, движения крохотных частиц, пульсация крови под кожей — все это стало доступным ее новому взору.
Мама кричала и кричала, на одной ноте, делая короткие перерывы на вдох. Люба не обращала на нее внимания, она шла к Сереже. Тот пятился, выставил руку вперед — в руке была ложка, видимо, первое, что он смог схватить от страха. Люба понимала, что ложка ее не остановит, да и нож бы не остановил, потому что она знала, куда идти, куда наступать, как двигаться — она ВИДЕЛА. И с этим видением пришло осознание, что можно сделать. И она сделала. Короткие движения, взмах, удар — все уложилось за секунду.
Рана на горле Сережи казалась небольшой, но она была там, где надо. Кровь толчками выбрасывалась на пол, медленно впитываясь в ковер. Сережа хрипел, мама кричала, а Люба просто смотрела. Это было так удивительно, она наслаждалась каждым мгновением нового видения. Как она жила раньше, не замечая всего этого?
Резкая тишина вывела ее из созерцания, и она поняла — мама замолчала. Люба подошла к ней и тоже увидела все, что надо. Всего секунда, и она отблагодарит маму за любовь… Но почему-то торопиться не хотелось. Она всматривалась в это лицо, которое она так любила в детстве. У мамы появилось много новых морщинок, отросшие корни предательски выдавали седину, а косметика не скрывала красноватые пятна на щеках.
Люба снова вспомнила запах блинов — это была их воскресная традиция. Она вдруг поняла, что ее рука занесена над мамой — уже несколько секунд. И она медленно-медленно ее опустила, продолжая смотреть. Мама, кажется, все поняла, словно вышла из оцепенения и попятилась к двери. Люба осталась на месте, провожая ее взглядом — новым взглядом, пока не услышала щелчок двери.
***
Бандана так и лежала у зеркала, где Люба ее оставила с утра. Она постаралась аккуратно приладить ее так, чтобы она не сползла ненароком. Зудела спина и грудь, и Люба чесала их прямо через одежду, когда становилось совсем невыносимо. Она надела пальто, поправила, как смогла, волосы, чтобы они падали на половину лица, скрытую банданой, и вышла. Ей хотелось опробовать новый взор снаружи, и совершенно не хотелось оставаться в одной квартире со скрюченным, остывающим Сережей, который смотрел на нее немигающим слепым взглядом. Он больше не видит. Даже одним глазом.
Когда Люба последний раз провела расческой по голове, что-то показалось ей странным. Она запустила руки под волосы и нащупала бугорок, а на нем — короткие жесткие волоски, не такие, как на голове. Бугорок вдруг зашевелился, и палец ткнул во что-то склизкое, и одновременно она заметила движение. Люба поняла, что видит свой палец — тот, который трогает голову. Видит свет, пробивающийся сквозь волосы. Она отдернула руку, поправила пряди и решительно вышла из квартиры.
На улице Люба видела все даже сквозь бандану — плохую кровь, грозящую тромбом, пористые кости пожилых женщин, грязные тела под одеждой, грязные мысли в головах. Это была так очевидно, что она недоумевала, как не видела всего этого раньше. Она шла и шла, просто рассматривая прохожих, пока что-то не привлекло ее внимания. Не здесь, рядом, а за толщей стен, скрытое в подъездах обычных домов. Она пошла, точно зная, как идти, и как открыть любую дверь.
***
В квартире были двое — мужчина лет сорока и девочка. Люба видела, что она собирается сделать, и что он уже сделал. Она просто подошла, взялась за его руки, дернула, крутанула, вывернула — так, чтобы было очень больно. Она теперь знала, как. Мужчина кричал от боли, и девочка кричала тоже.
— Папа, папа! — ее тонкий голос прорезал тяжелый воздух квартиры, в которой обычно закрыты окна и двери.
Когда Любе показалось, что боли было достаточно, она крутанула мужчину за шею, и он обмяк.
Девочка плакала. Она уже не кричала, а шептала “Папа, папа” и пыталась трясти его, словно хотела разбудить.
— Он больше тебя не обидит, — сказала Люба девочке.
Та посмотрела на нее совершенно безумным взглядом:
— Это из-за меня, да? Мама говорит, это все из-за меня. Она говорила, что если с папой что-то случится, то это я буду виновата. Папа, папа! Я никому не сказала, я клянусь!
Люба не понимала. Неужели девочка не видит? Ей ведь не выкалывали глаза — пока еще. Она стянула с себя бандану, кисть сгибалась с трудом. Она посмотрела на правую руку: посреди ладони набухал, прорезывался еще один глаз. Но зачем? Зачем видеть все это, если другие не видят?
Девочка тихонько скулила, гладя отца по голове, будто не замечая Любу, и та вышла в наступающую ночь. Она бродила по улицам, видя все, наблюдая, напитываясь бессильной яростью. Зачем она все это видит? Чтобы помочь? Но если другие остаются слепы, как она поможет?
Она пошла на крик — как на зов. Крик звал на помощь. Не как девочка, покорно принявшая свою судьбу. Та, которая звала, хотела бороться. Люба нашла ее со сломанной рукой в кухне обычной квартиры, куда она вошла беспрепятственно, потому что видела насквозь любые замки и знала, как открывать двери. Это была женщина лет пятидесяти, чуть полноватая, с неопрятными волосами. Ее обидчик тоже хотел продолжения, как Сережа. Люба просто подошла к нему и посмотрела всеми своими новым глазами. Он закричал от ужаса, заметался, вжался в угол у окна.
— Я могу его остановить. Совсем, — сказала Люба плачущей от боли женщины, которая, казалось, не замечала ее странного облика. Возможно, потому что на полу раздавленными лежали очки с сильными диоптриями, без которых женщина щурилась, вглядываясь в ее лицо.
— Вы его арестуете? — плача, спросила несчастная. — Не надо, пожалуйста. Он хороший. Просто выпивает иногда. Потом всегда прощения просит. Ему просто проспаться, пожалуйста.
— Три месяца, — вдруг сказала Люба.
— Что? — не поняла женщина.
— Через три месяца он выльет на тебя масло и подожжет, потому что ты не дашь ему денег. За тобой некому будет ухаживать в больнице, и ты будешь умирать долго, мучаясь от боли, потому что никто не заплатит за хорошие лекарства. Я могу его остановить.
— Нет, пожалуйста, это же муж мой! Что вы такое говорите! Как я одна буду? Он обещал, что закодируется. Пожалуйста, не трогайте его.
В Любе проснулась ярость. Она вдруг закричала — страшно, протяжно. Она видела, видела все, видела прошлое и будущее, понимала, чем все закончится.
— Почему ты этого не видишь? — кричала она, и все ее глаза одновременно наливались яростью, заполнялись кровью. — Как ты можешь так жить? Дуры, какие же вы все дуры!
Она подошла к мужчине, осевшему в углу, наклонилась, легко обхватила его голову руками и сделала резкое движение, ударив его виском об острый выступ подоконника.
Его жена поняла, что случилось, близоруко щуря глаза, как будто почувствовала, а не увидела. Она схватила, подбежала к Любе и принялась колотить ее изо всех сил кулаками, как-то по-детски.
— Что ты наделала! Что ты наделала! — кричала она, заливаясь слезами. — Я убью тебя!
Люба оттолкнула ее и выбежала из этого чертова дома. На улице она не могла вздохнуть полной грудью, ей что-то мешало. Все тело чесалось, она видела все дальше и больше, слышала крики, вздохи, мольбы о помощи.
— Нет! — кричала она — Нет! Я больше не пойду! Я вам не нужна! Заберите это от меня! Заберите! Зачем я это все вижу!
— Люба! — вдруг окликнули ее.
Она обернулась и увидела маму. Та дрожала, то ли от страха, то ли от усталости.
— Любочка, я искала тебя повсюду. Я… Я не знаю, что с тобой произошло… Но я же твоя мама!
— Ты хуже, чем они все! Почему ты верила ему? Это ты сделала меня такой, как все остальные! Как те, которым я хотела помочь!
Мама стояла напротив нее, задыхаясь, не способная подобрать слова. Любе вдруг стало стыдно. Она увидела в матери то, что было всегда — любовь, жалость, а еще глупое желание быть, как все, чтобы все, как у людей.
— Зачем мне все это? — прошептала Люба. — Зачем?
Она нащупала в кармане пальто что-то, что положила туда, уходя. Тот самый маленький нож, который Сережа тщательно вымыл после “происшествия”, и который она прихватила с собой. Сережа победил? Это знак? И она яростно проткнула глаз на своей ладони, взвыв от боли.
— Нет, Люба! Стой, прекрати!
За глазом на руке последовал глаз под волосами, а еще, кажется, были на груди и на спине — сможет ли она вырезать их все?
— Люба, остановись!
Мама навалилась на нее, пытаясь отобрать нож.
— Люба, я хочу, чтобы ты мне все рассказала! Я хочу, чтобы ты со мной поговорила!
— Слишком поздно! — кричала Люба, разрывая платье на груди, чтобы достать все проклятые глаза.
Мама вдруг обхватила ее, сжала крепко-крепко, и Люба поняла, что она тоже ранена — маленький нож порезал ей руку, и густая струйка крови пробивалась сквозь одежду, капала на землю. Люба остановилась и замерла в маминых объятьях.
— Неужели ты не видишь? — плакала Люба. — Неужели никто не видит?
— Вижу, — шептала мама. — Вижу тебя. А ты видишь их. Ты мне расскажешь.
— Поздно, — опять повторила Люба. — Слишком поздно.
— Может, для нас. Может, я опоздала, — бормотала мама. — Но, может, нет. Может, еще есть время. Может, надежда — это не всегда плохо? Может, ты должна рассказать, все что видишь, потому что ты видишь, а мы — слепые? Они тоже должны увидеть! Должны увидеть то, что видишь ты!
Люба разжала руку, и маленький нож с тихим звоном упал на асфальт, и она заплакала, и слезы катились из всех ее глаз, смешиваясь с тонкими ручейками крови.
Обращаем внимание участников конкурса:
каждый автор должен написать не менее 10 комментариев с оценкой к рассказам не в своей номинации. Объем комментария не менее 150 слов.
В комментарии оцениваются: 1) содержание (тема, идея, проблема, герои, сюжет); 2) язык произведения (образы, языковые приемы и средства, стиль, грамотность); 3) структура (композиция, элементы рассказа: экспозиция, перипетии, кульминация, развязка).
При выставлении оценки рассказу рекомендуется использовать следующие принципы:
«0 – 2» – рассказ имеет трудно исправимые недочеты по всем трем позициям, перечисленным выше.
«3 – 4» – рассказ имеет существенные недочеты по всем позициям, однако нем есть потенциал, многое можно исправить, доработать.
«5 – 6» – рассказ среднего уровня, имеющий существенные недочеты по 1 или 2 позициям, возможна доработка.
«7 – 8» – рассказ хорошего уровня, в нем могут недочеты по 1– 3 позициям, но они не критичны.
«9 – 10» – рассказ высокого уровня, в нем могут быть несущественные недочеты по 1 – 2 позициям.
Субъективная эмоциональная оценка комментатора выражается следующим образом: например, вы посчитали рассказ хорошим, но лично вам он не нравится, «не ваше» – выбираем 7. Если же нравится, близок к высокому уровню, вы желаете поощрить автора – выбираем 8.