Современный театр дышит нашим дыханием, пробуждает в нас то, что нельзя высказать словами. И все же я сделаю попытку, три подхода по двадцать раз, как в спортзале. Да и не в спортзале ли мы оказались, глядя на сцену Балтийского дома, где столько талантливо и просто поставлена одна из печальных, грустно-смешных драм (как и все у него) «Калина красная».
Попытка крещения - она же - попытка отречься от прежней своей пустой и примитивной жизни - сыграна сильно. Нашлось место и омовению, и отречению от прежней жизни. Непросто далось Егору, привыкшему брать чужое и отбывать (или не отбывать) за это наказание, такое решение. Все говорил о страданиях души, пытался и залить, и загромоздить жизнь чужими, веселыми людьми. Да вышло совсем невесело. Через все это действо так и подсвечивал плач Ярославны, ждущей своего милого обратно. Вроде и вернулся, и зажил Егор нормальной жизнью, а прошлое само пришло к нему. Потому что не от всякого прошлого можно отречься. Оказывается, не всякое омовение означает автоматическое снятие греха. Не всякое снятие рубашки означает освобождение от того, что натворил, накуралесил.
Русский человек не умеет белозубо смеяться, как сменится американец, не умеет отдаться весь веселью. Во всякой шутке - ирония либо же самоирония, во всяком смехе - горечь потери, во всякой бочке меда - ложка дегтя. Вот и знаменитая фраза Шукшина «Народ для возврата собрался» его, этого разврата, не повлекла за собой. И поют-то эти «веселые» люди невпопад, и звон колокольчиков изобразить своими голосами не могут, и шагать в ногу не умеют, и единым организмом стать им не дано. Не скованные одной цепью, не связанные одной целью, так заунывно они веселятся и веселят, так замогильно поют, что и веселому впору взвыть. А не то, чтоб вору-рецидивисту оскалить зубы в карнеговской улыбке.
«Калина красная» - грустная повесть о смешном человеке, поверившем в новую жизнь, в самую ее возможность…