Продолжение этой фразы мне всегда казалось художественным преувеличением. Кто умирает в один день? Такое весьма редко случается в реальной жизни.
Сегодня я точно знаю, что в сказках, когда они говорят о таких важных делах, — все правда.
Я тоже умерла в тот день 18 марта в пять утра, когда услышала в телефоне слова:«У вашего мужа остановилось сердце».
Было темно, я сидела на кровати в абсолютной растерянности и видела, как моя жизнь разлетается на кусочки, на пиксели и все это вихрем летит вниз в какую-то темную бездонную воронку. И меня уже нет. Я, наверное, могла бы в тот миг позвонить кому-нибудь. Может, услышав человеческий голос, ухватилась бы за знакомые интонации и прекратила этот страшный полёт. Но кому позвонишь в пять утра? Несколько долгих и страшных часов это было только мое путешествие в такую боль, о существовании которой я и не догадывалась.
Конечно, потери сопровождают нашу жизнь: у меня ранее ушли бабушки и дедушки, умер папа. Но здесь, в этой потере, была такая зияющая пустота, такое сиротство... Видимо, слова о том, что двое в браке становятся одной плотью, не метафора. Я так себя и чувствовала: как будто у меня отрезали половину. И сейчас я, страшный ампутант, у которого болит каждая клеточка тела, рефлекторно ползу, совершенно незрячая от боли, и каждая песчинка на моем пути — новая боль. И с каждым днем боли все больше и больше...
Но пишу я это не для того, чтобы вы меня пожалели. Я пишу, потому что должна рассказать.
Я долго думала, небезопасно ли для меня делиться таким сокровенным. Сейчас я очень уязвима и нестабильна. Но поняла, что все, что я узнала, было мне показано не только для меня. Замолчать это было бы — неправильно. А может, и преступно.
Суббота. Три дня до смерти. Я ехала в метро на работу. И настроение было отличное. Я люблю своих студентов, дома все хорошо, на горизонте весна. И вдруг как черное облако упало мне на голову, воздух стал недвижим, пропал гул голосов и звуки метро, как-то потемнело в вагоне — я в растерянности подняла глаза от телефона — и напротив себя, чуть выше голов, увидела надпись:
Да, это реклама, да, она всюду. Но до этого я ни разу не видела, а тут она прозвучала прямым ответом на тот ужас, который на мгновения охватил меня — и так же быстро отступил. Небольшая сноска: панических атак у меня не бывало и нет. Это было нечто другое. Настолько удивительное для меня, что я даже сфотографировала эту надпись. Интересно, что сознание в тот момент ухватило только первую часть: «Ничего не бойся, я с тобой». И только спустя месяц после смерти, пересматривая фотографии, я увидела продолжение... Эта часть была как раз для дней моего сиротства.
А тогда, в тот весенний день, я просто вышла из метро и пошагала к факультету, размышляя о том, а сколько ещё можно работать, собственно говоря, не пора ли уже на заслуженный отдых. Тем более только что я наконец получила свою первую пенсию — аж 35 тыщ — и Сашка долго веселился и не мог вместить, что я — его вечно юная жена — уже законнная пенсионерка...
У крыльца журфака толпился студенческий народ — и вдруг меня окликнули старшекурсницы: «Можно вас на минутку?»
— Ладно, — говорю, — только быстро — я на пару бегу.
«Вот, — говорят они, — мы как раз рассуждали, зачем мы поступили на факультет, а сейчас вас увидели и поняли: чтобы вас встретить».
Мило, конечно, забавно. Студенты молоды, добры и эмпатичны, но меня удивило, что этот диалог состоялся прям непосредственно на фоне моей мысли о работе. Внутренний и внешний диалог так странно совпали, как будто кто то видел все мои мысли и тут же давал на них ответ.
— Ладно, — думаю, поднимаясь в аудиторию, — на словах студенты милы, но все же непостоянны в своих симпатиях и порывисты. Что им доверять? Вот 7 марта, в прошлую субботу, всем дамам-коллегам студенты подарили какие-никакие цветочки в честь великого женского дня, а мне — фигушки. И я одна неоцветоченная пошла домой. Так что не, лукавят. На этой глубокой мысли я открываю дверь аудитории, кстати, той же самой аудитории, в которой занималась и 7 марта, только теперь там другая группа. Открываю — и вижу: стоит вся моя группа с огромным букетом роз. Мы, — говорят, — все обегали, чтобы найти цветы, похожие на вас...
14 марта ... другая группа... глупая мысль в голове... Третья отчетливая реплика в мою сторону в ответ на мои мысли и чувства. От кого? Почему?
Как знают те, кто читал меня в благословенную эпоху расцвета ЖЖ, любые свои недоумения, вопросы и приключения я всегда несу Сашке. А он слушает, внимательно всматриваясь в меня своими добрыми и умными карими глазами.
И вот я, вернувшись с занятий, — несколько приподнято:«... ты представляешь, сколько совпадений!»
А он вдруг неожиданно серьезно и даже грустно:«Ты понимаешь, тебя к чему-то готовят...»
Я растерялась...
Но цветы были такие милые, а день такой безмятежный.
В ночь с воскресенья на понедельник я проснулась от очень странного чувства. Было ощущение, что вся я, вся комната затоплена, размыта и захвачена волной какой-то невероятной радости и любви, света и полноты... Я не знаю, как это описать. Как будто меня и не было, а был только свет, радость и любовь, безмятежность и покой...
На следующую ночь это все повторилось...
И я опять обсуждала это с моим мудрым мужем.
Во вторник днём муж притащил Хрюне хурмы с рынка, помылся, нарядился и, деловой и радостный, в красной курточке, поехал в рекомендованную другом больницу для чекапа.
Далее было несколько часов тишины. А в 10 вечера звонок из реанимации, радостный, бодрый голос мужа:«Мне поставили стент, все отлично, врачи молодцы, все хорошо». Я не знаю, как он уговорил сестричку дать ему позвонить с телефона реанимации... Это надо знать Сашку... Он просто не мог оставить меня в неизвестности.
А в пять утра...
Я не хочу думать, как, почему и что. Хотя отец Дионисий, неутешный и оплакивающий Сашу, с горечью вопрошал: «Почему у меня не спросил?! У меня прихожане-врачи работают в этой больнице, там постоянно так после установки стентов...» То ли стенты завезли не те, то ли руки не оттуда...
Но я, вспоминая предшествующие смерти дни, думаю о том, что день и час нашей смерти написан еще до нашего рождения. Ничего нельзя было изменить. Наша иллюзия контроля только иллюзия. Увы.
Через несколько дней после страшного дня смерти мне приснилось, что звонит телефон. Такой стационарный, советский телефон, раздолбанный, видевший виды. Я узнала его. Он уже звонил в моем другом утреннем сне после смерти маминой сестры Наташи. Она тогда обиженным голосом по телефону отчитывала меня:«Почему ко мне не пришли?! Ко всем пришли, а ко мне нет!» Я прекрасно понимала, о чем она: это была родительская суббота, день поминовения умерших. И довольно резко ответила ей:«Перестань, мама ходит на все родительские, делает что может. И сейчас в храме».
Днем пересказала странный сон маме, и вдруг оказалось, что именно в эту субботу мама не пошла в церковь... Тут же сестра и мама кинулись в храм — помолиться за Наташу... Я, кстати, уже писала здесь, в журнале, об этом случае.
И вот вновь этот телефон с его дребезжащим звонком. Снимаю трубку — Сашин голос, как будто издалека:«Я жив».
Как я благодарна тебе, что твой последний звонок на этой земле — из реанимации — был мне и что твой единственный звонок после — тоже мне. В этом такая сила любви, которая точно не перестает и не умирает. Она просто может стать на время горем. Очень большим моим горем. Но ведь и любовь была такая — большая.
В этом году — мы 40 лет вместе. И не было ни одной секунды, чтобы я не любила тебя. Люблю, люблю, люблю. Я знаю, как тебе нравились мои тексты. И этот — для тебя. Я наконец нашла в себе силы написать его.
