Август 1926 года выдался в Верхнем Уймоне дождливым. После ливней горная дорога превратилась в месиво из грязи и острых камней, и караван путешественников, добравшийся до села лишь к одиннадцати часам дня, выглядел измученным. Среди прибывших — плотный человек в строгом сером костюме и тюбетейке под широкополой шляпой (это был художник Николай Константинович Рерих), его жена Елена Ивановна, тибетский лама Рамзана, супруги Лихтман и Фосдик, а также высокий темноволосый юноша двадцати четырёх лет — Юрий, старший сын Рерихов. Именно ему предстояло в ближайшие дни взять в руки необычный для здешних мест прибор — киноаппарат — и запечатлеть на плёнке лица, одежды и привычки алтайских староверов так, как этого ещё никто не делал.
Приютом для экспедиции стал шестистенный дом Вахрамея Семёновича Атаманова — крепкого бородатого крестьянина, кузнеца, пчеловода и, как выяснилось позже, одного из первых в уймонской округе кооператоров. В прошлом на втором этаже этого дома помещалась старообрядческая моленная; теперь там разместились гости. Юрий, уже свободно говоривший на монгольском и тибетском, здесь превращался в кинооператора-самоучку — фотографировать и снимать он учился прямо в экспедиции.
Староверческая семья Атамановых, как и всё село, жила по строгим канонам древлего благочестия. Мужчины носили бороды, женщины не стригли волос, избегали ярких нарядов в будни, но на праздники доставали сарафаны такой расцветки, что даже привыкший к тибетским многокрасочным тханкам Рерих-старший не мог не восхититься. Для богобоязненных кержаков любое «лицевое изображение» считалось делом сомнительным, а уж движущиеся картинки и подавно могли навлечь обвинение в бесовщине. Тем удивительнее, что семья Атамановых не просто разрешила гостям съёмку, но и сама приняла в ней живейшее участие.
Инициатором действа стала Елена Ивановна Рерих. Высокая, статная женщина, которая на время жизни в селе переоблачилась в долгий местный сарафан, она с живым любопытством разглядывала сундуки хозяев. Однажды утром, когда небо ненадолго очистилось и в комнату хлынул солнечный свет, Елена Ивановна обратилась к дочери Вахрамея Семёновича — Агафье.
— А что, голубушка, покажи-ка нам свой самый лучший наряд. Оденься, как на праздник, по-девичьи, — попросила она.
Агафья Вахрамеевна была не просто хозяйкой, приставленной к гостям «стряпать оладьи и пирожки с малиной». Совсем юная, чернобровая, она с первого дня держалась с достоинством, но без жеманства — как и подобает девушке из строгой старообрядческой семьи. Просьба «американской гостьи» (так в селе называли гостей. По не совсем понятной причине они были истово убеждены что приехавшие - американцы) смутила её: праздничный сарафан надевали лишь по большим церковным дням, а не для забавы. Но отец, Вахрамей Семёнович, видимо, дал добро — отказать гостям, которых он успел зауважать за долгие вечерние беседы, было не в его правилах. И вот из сундука появился наряд: цветастый сарафан, расшитый алыми и зелёными узорами, и тонкая расписная шаль.
Когда Агафья вышла во двор, щурясь от солнца, Юрий Рерих уже настраивал штатив. Кинокамера — скорее всего, портативный хроникальный аппарат тех лет — была диковинкой даже для городских жителей, а здесь, в окружении лиственничных хребтов, выглядела пришельцем из иного мира. Сперва Юрий сделал около полутора десятков фотографий — крупным планом, в профиль и анфас, одну Агафью и вместе с отцом, Николаем Константиновичем. Девушка стояла прямо, слегка опустив глаза; щёки её рдели, но поза оставалась строгой — сказывалась привычка к молитвенной выправке.
Затем в ход пошла кинокамера. Юрий попросил Агафью медленно пройтись, поправить шаль, обернуться — словом, вести себя «как в жизни». И тут молодой востоковед произнёс фразу, которую односельчане запомнили на десятилетия:
— Будешь у нас по стенке бегать!
Агафья, конечно, не поняла, о какой стенке речь. Скорее всего, подумала на нечто сказочное — может, о чудесном фонаре, который заставляет тени двигаться? Или о колдовстве? Но улыбка Юрия была открытой, а сам он, в зелёной коленкоровой рубахе навыпуск (он купил такую в местной лавке и носил, подражая кержакам), совсем не походил на колдуна. Девушка продолжала позировать — серьёзная, но уже с едва заметным любопытством во взоре. Жужжание камеры, лёгкий треск плёнки — всё это должно было казаться ей ворожбой, которую благословил отец, а значит, греха в том нет.
Надо понимать, что для старообрядцев Алтая всякое новшество требовало оправдания. Фотография и кинематограф в середине 1920-х годов ещё воспринимались многими как «печать антихристова». Но Вахрамей Семёнович Атаманов был человеком ищущим: он не только держал пчёл и ковал железо, но и выписывал книги, журналы, состоял в кооперативе и всерьёз размышлял о тракторах-«американцах». Видимо, его авторитет главы семейства снял все запреты. К тому же сам Юрий Рерих, относившийся к местным обычаям с неизменным почтением, ничем не оскорблял религиозных чувств хозяев. Напротив, он часами слушал, как Вахрамей Семёнович рассказывал о травах, читал древние стихиры и рассуждал о Беловодье. В таком контексте киносъёмка становилась не нарушением канонов, а чем-то вроде хроники, которую гости обещали показать «в дальних странах» во славу Алтая.
Позже, когда Агафья Вахрамеевна будет вспоминать те дни, она обмолвится, что Рерихи «и на Беловодье были», а ей подарили скатерть «оттуда». Кадры с её участием, снятые среди гор, наверное, слились в народной памяти с ощущением чуда — иначе как объяснить, что обыкновенная девушка вдруг «побежит по стенке» в далёком городе?
Юрий Николаевич снимал не только Агафью. Он, «очарованный, как и отец, недюжинной личностью Вахрамея Семеновича, эпизод за эпизодом снимал кинокамерой «жизнь его, опыты его и науки» — так записано в дневнике. Предполагалось, что эти кадры станут частью большого фильма об Алтае и его жителях. Можно вообразить, как объектив выхватывал из полумрака кузни летящие искры, как снимал руки Атаманова, перебирающие целебные коренья, как фиксировал узоры наличников и коньков крыш. Всё это должно было лечь в основу поэтичного документального повествования. Увы, плёнки Центральноазиатской экспедиции затерялись в перипетиях дальнейшего путешествия через Тибет. Сегодня мы не можем включить проектор и увидеть, как Агафья Вахрамеевна поправляет шаль, а Вахрамей Семенович растапливает печь. Остались лишь фотографии, и то, лишь небольшое их количество, многие фотографии постигла таже судьба, что и киноплёнку.
Источником информации этой заметки стала книга Ларичева В.Е., Маточкина Е.П. «Рерих и Сибирь», которую автор советует почитать всем заинтересованным лицам.
Автор: Кирилл Латышев