Куртка у него висела в прихожей, тяжёлая, с белой пылью по шву. Я машинально полезла в карман — вытряхнуть саморезы перед стиркой, а оттуда выпала влажная салфетка в блестящей обёртке. Не наша.
У нас дома такими никто не пользуется. Я развернула — и мне в нос ударило сладким, густым, как из чужой головы. Не духи даже. Что-то для волос. И на внутренней стороне воротника, у самой шеи, был бежевый след. Не грязь. Не затирка.
Я восемнадцать лет в аптеке стою, я по оттенкам мазей иногда быстрее врача понимаю, что человек себе купил. Тут тоже много ума не надо было.
Я куртку не бросила. Повесила ровно на тот же крючок. Только пальцы стали скользкие, как будто я не салфетку держала, а что-то липкое и стыдное.
Потом пошла в комнату, взяла Дашину резинку с подоконника, положила обратно. Зачем взяла — сама не знаю. Ходишь по своей квартире и трогаешь вещи, как кассир перед закрытием: всё ли на месте, ничего ли не перепутали. А у тебя уже перепутали.
Виталий был в комнате. Сидел на диване в майке, листал что-то в телефоне.
Экран, конечно, вниз. Я встала у сушилки с бельём, держу его футболку, ту самую тёмно-серую, которую он зимой вдруг сам себе купил. Нормальную такую. Не с рынка, не «дайте ту сверху».
— Это что? — спросила я и показала салфетку.
Он глянул мельком. Даже не взял.
— С объекта, наверное.
И дальше в телефон.
Я постояла.
— У вас на объектах теперь таким шею вытирают?
Он поднял глаза. Без испуга. Это хуже всего.
— Марго, не лезь в карманы.
Вот и вся музыка. Не «что ты придумала», не «ты с ума сошла». Спокойно, как про носки не туда положила.
— Я стираю, Виталь.
— Я и так пашу.
Сказал — и снова уткнулся вниз. И ведь не соврал. Пашет. Плитку кладёт, штукатурит, спина болит, руки вечерами трясёт от перфоратора. Только одно другому не мешает, как выяснилось. Можно и пахать, и домой приносить чужой сладкий след на воротнике.
Я пошла в спальню и открыла комод. Там у меня вперемешку лежат колготки за двести сорок, Дашины запасные купальники для гимнастики и пакет с носками, который всё никак не разберу.
На стуле висела его рубашка — отдельно. Последние месяцы он сам начал отделять свои вещи. Раньше кидал всё кучей, как все нормальные мужики после работы.
Потом вдруг стал аккуратный. Телефон кладёт экраном вниз. Сумку рабочую под кровать не ставит. Новая футболка. Крем для рук в бардачке машины — я его ещё в марте увидела и подумала: надо же, мастер по плитке, а руки бережёт. Бережёт, ага.
И тут же август вспомнился. Не весь август, а один вечер. На тумбе у зеркала лежал бежевый крабик. Дешёвый, круглый. Не Дашин. Я его тогда двумя пальцами подвинула к стенке. Утром перед сменой его уже не было. В квартире были только мы с ним и Рыжуля. Рыжуля крабики не носит, слава богу.
Потом май. Он пришёл поздно, почти в одиннадцать. Жарко было, окна открыты. Я сидела на полу в зале, перебирала Дашины ленты. Он зашёл, сказал только: «Я в душ». Прошёл мимо — и за ним не пылью тянуло, не цементом. Тогда я себе объяснила просто: у людей ремонт, мыло взял в хозяйской ванной. Удобное объяснение. Я такими каждый день торгую. «Давление от погоды». «Бессонница от возраста». «Это не нервы, это просто устала». Люди любят, когда им продают мягкую версию правды. Я, выходит, тоже люблю.
Кирилл из комнаты крикнул, что ему нужен штатив, если он всё-таки поедет в Питер. Я ответила: «Потом».
Даша искала носок с белой полоской. Рыжуля орала у миски, будто её трое суток не кормили. Жизнь, короче, не развалилась. Самое обидное, что она и не думает разваливаться, когда у тебя под носом уже всё лежит.
Холодильник гудит, маршрутки под окном ходят, свекровь через три дома всё так же может приплыть без звонка. А у тебя в руке чужая салфетка, и деваться с ней некуда.
Вечером он сам подошёл, когда я складывала сушилку.
— Ты чего завелась?
Я молча перекинула полотенце на перекладину.
— Салфетка и салфетка. У людей чего только не валяется.
Помолчал. Потом, не глядя на меня, тише и тяжелее:
— Марго, ты в аптеке за тридцать восемь стоишь. Я плитку кладу. Кирилл в Питер собрался, Даша на гимнастике. Посчитай сама.
И уже как точку, в спину:
— Не лезь, где не твоё.
И опять ведь правда. Приносит. Тридцать, сорок, когда как. Объекты сейчас хорошие пошли, частные квартиры, итальянская плитка, кухни как в картинках. Только я стою в своей двушке на Энтузиастов, смотрю на наш скол у мойки и думаю не про любовь даже. Про то, что в чужие кухни он, выходит, входит легче, чем в свою.
Ночью я не спала. Он сопел, отвернувшись к стене. Я вышла в коридор, села на пуфик у обувницы и включила телефон на самой маленькой яркости. Чтобы лицо не светилось, как у дурочки. Два раза мимо цифры ткнула. На третий попала. В приложении всё было по-честному: зарплата, коммуналка, Дашина секция, Кириллу на репетитора, маме в Остров перевод — «на лекарства», ага. Я открыла выпуск карты. Потом закрыла. Потом снова открыла. Пластик обещали через пять дней. Виртуальная — сразу. Я перевела две тысячи. Всего две. Как упаковка нормальных витаминов для той тётки в норке, которая потом всё равно покупает БАД за три двести, потому что «дорогое же лучше». У меня палец дрожал так, будто я не свои деньги двигаю, а краду у кого-то. Перевела. Звук, конечно, заранее выключила.
Потом достала из сумки паспорт, СНИЛС, полис. Проверила, на месте ли ключи. Не собиралась никуда бежать этой ночью. Я не кино смотрю, я тут живу. Но сумку обратно не разобрала. Поставила её в шкаф, за зимний шарф. Чтобы не на виду.
Утром он уже обувался в коридоре.
— Я на Крестцы. Поздно буду.
Я подала ему контейнер с котлетами.
Он взял и вдруг сказал:
— Не делай из ерунды цирк.
Я кивнула. Даже спорить не стала. Потому что цирк — это когда смешно и люди смотрят. А тут никто не смотрит. Тут просто женщина сорока четырёх лет стоит босиком на линолеуме и понимает цену двум тысячам.
Когда дверь за ним закрылась, я не пошла мыть кружки и не стала сразу собираться на смену. Открыла шкаф, вытащила сумку, переложила в боковой карман новую карту, которую ещё даже в руках не держала, — только номер в телефоне.
И сверху положила маленький пакет с документами.
Сумка стала тяжелее совсем чуть-чуть. Но уже не пустая.