(Из жизни села Ветреного)
В самом сердце средней полосы России, где поля уходят за горизонт, а березовые рощи стоят белыми стенами вдоль проселочных дорог, раскинулось село Ветреное. Название свое оно получило не от пустого слова: здесь даже в тихий день тянет легким ветерком, а уж в июле, когда поспевает рожь, ветер гуляет вовсю, сушит сено, гонит пыль по улице и шевелит вышитые занавески в домах. Есть в селе одна традиция, называется — праздник первой косы.
***
Случилось это в начале июня, в ту самую пору, когда в народе говорят: «Пришел июнь, пора сенокоса — отца всех работ». Это время в деревне знали и ждали: травы стояли по пояс, а в низинах, у ручья, и вовсе по грудь. Скотина после зимнего корма глядела на зелень голодными глазами, а мужики понимали: коли день прозеваешь, то сено под дождь уйдет.
А в тот год в Ветреном еще неприятность приключилась: дед Савелий, главный заводила по косьбе и самый умелый правильщик кос, слег с радикулитом. «Все, — хрипел он с печи, укутанный овчиной. — Отходили мои ноги, ослабели мои руки. Теперь без меня управляйтесь». А кто управляться-то будет? Молодые парни свои луга косят, а луг Савелия, который обычно он сам косил, без дела стоял. Дед-то самый шустрый был, один десятерых стоил. А теперь вот, лежал, причитал.
Бабка Марфа, Савельева жена, слушала-слушала, потом сказала твердо:
— Не хоронись раньше времени. Девок соберу и завтра утром пойдем на луг. Кто, если не они? Бабы в селе еще не перевелись.
И пошла по избам.
Утром в субботу едва забрезжило, роса легла такая густая, что сапоги насквозь мокрые становились за один проход. Марфа Петровна поднялась затемно. Поставила самовар, достала из подпола прошлогоднее варенье — вишневое, густое, с косточками. Выпила кружку, перекрестилась на икону и вышла в сени. Из угла, за дверью, взяла свою косу.
Инструмент был сделан еще прадедом, в те годы, когда в Ветреном в каждом дворе держали по две лошади. Древко потемнело от ладоней до шоколадного цвета, а полотно отливало синевой — сталь была выкована на совесть. Марфа Петровна провела пальцем по лезвию, подула, поправила клинок на рукояти. Порядок.
На луг за околицей собрались девушки от пятнадцати и старше. Аня, внучка Марфы Петровны, стояла чуть в стороне, волновалась: ей впервые доверят не просто смотреть, а косить.
— Ну, — сказала Марфа Петровна, оглядев собравшихся. — Савелий наш заболел. Парни заняты на своих участках. А трава не ждет. Помочь надо. Вспомним старину: когда мужиков на войну забрали, бабы одни сено убирали. И вы справитесь. Первая — Аня. Выходи.
Аня сделала шаг вперед, взяла косу. Руки сразу вспотели. Древко оказалось тяжелым, не таким, каким казалось, когда бабушка его держала.
— Стой как следует. Левую руку — на конец, правую — к лезвию. Не горбись. Коса — она не лопата, ее сила не в нажиме, а в потяге. Поняла?
Аня кивнула.
— Шире ноги ставь. Вот так. А теперь делай взмах — не плечом, всем корпусом, плавно, будто гладишь траву.
Аня зажмурилась и повела косой. Полотно чвакнуло по мокрой траве, прошло неровно — чуть повыше, чуть пониже, оставив за собой полоску всклокоченных стеблей.
— Ничего, — сказала Марфа Петровна. — Первый блин комом. Еще раз.
Со второго взмаха получилось лучше. Трава легла ровнее, под корешок. С третьего раза Аня уже не думала о том, как держать руки, — коса будто сама пошла, оставляя за собой чистую, гладкую стерню. Хорошо пошла!
— Молодец! — крикнули девушки и захлопали в ладоши.
Аня передала косу дальше. Другая — Любка Меньшикова — взяла ее, но руки поставила не так: правая слишком низко, левая у самого лезвия. Коса зарылась в землю, вырвала ком земли вместе с травой. Любка чуть не упала. Марфа Петровна подошла, поправила хватку.
— Роса — не беда, она к полудню сойдет. Зато трава сейчас упругая, коса по ней идет легко. А скоро, глядишь, и солнце припечет — сушить начнет. С инструментом надо ласково, но твердо. Обманешь — он тебя по ноге чиркнет. А поведешь правильно — сто покосов отмахает без правки.
Так и случилось. Следующей пробовала Танька Серегина, девка горячая, нетерпеливая. Она и бабу Марфу слушала вполуха, и руку поставила кое-как, и потяг у нее вышел резкий, дерганый. Коса вильнула, скользнула по мокрой траве и чиркнула Таньку по голени чуть повыше щиколотки.
— Ай! — вскрикнула Танька, отбросила косу и схватилась за ногу.
Кровь выступила быстро — царапина глубокая, но неопасная, сразу видно. Девушки заохали, кто-то побежал за водой.
Марфа Петровна подошла, отвела Танькину руку, глянула на ранку.
— Не вой, — сказала она. — Не отрезало. Это тебе первая наука. Коса — не игрушка. Не уважил инструмент — он тебя накажет. А ну, иди к ручью, промой. Вон подорожник у тропинки, сорви лист, приложи. Первая кровь — лучшая наука. На всю жизнь запомнишь, как косу в руки брать.
Танька, всхлипнув, пошла к ручью. Девушки притихли. А Марфа Петровна взяла косу, провела пальцем по лезвию, затем кровь стерла о траву, покачала головой.
— Кто дальше? Бояться нечего. Страх — он плохой учитель. Но и лихачество ни к чему.
К обеду, во время перерыва, подтянулись парни. Пришел Серега Кузьмин, Степка Потапов и Лешка Гольцев. Принесли точильный брусок, молоток и наковаленку — маленькую, на пеньке укрепленную.
— Баб Марф, может, помочь? — спросил Серега. — А то девки ваши умаются, да и косы отбить нужно.
— Отбить и я могу, — сказала Марфа Петровна. — Не мешайте, идите занимайтесь своим делом. Пусть сами учатся. Пригодится.
Девушки по очереди менялись, отдыхали. Когда солнце поднялось высоко, и роса сошла, трава под косу пошла легче, послушнее. Аня к тому времени уже косила не хуже иной взрослой бабы. А Танька с перевязанной ногой сидела на кочке, дулась, но за косьбой следила внимательно — урок усвоила.
Потом подошла Наташа, дочка местной доярки, тихая, незаметная, всегда с книжкой, — слыла в селе «ученой».
— А можно я?
Марфа Петровна подала косу.
Наташа не перехватывала, как другие, не гнулась в три погибели. Она встала ровно, будто танцевать собралась, и коса в ее руках пошла так плавно и чисто, что трава ложилась стебель к стеблю, ровно скошенным полотном. Ни одного пропуска, ни одного задира.
— Натаха, ты откуда умеешь-то? — громко удивилась Любка.
Наташа покраснела, опустила косу.
— Дед мой, царствие ему небесное, все учил. Говорил, пригодится. А я думала — нет. А он вот прав оказался.
Марфа Петровна перекрестилась, глядя на скошенную полосу.
— Молодец, Наталья. Земля твоему деду пухом. Умный был человек.
И тут же принялась учить их косу отбивать: показала, как поставить на наковаленку, как бить молоточком, чтобы звон шел ровный и лезвие не перекалить. Девушки смотрели внимательно.
Пока они косили, к лугу подошли старики. Дед Егор, который еще помнил, как в войну бабы сено убирали, встал у края поля, оперся на клюку и долго смотрел, как Наташа косит.
— Глянь-ка, — толкнул он локтем соседа, деда Игната. — Точно, как Прасковья, покойница. Та тоже косила — любо-дорого смотреть. Вот она, жизнь-то… Не прерывается.
— Да, — вздохнул Игнат. — Было дело, верно говоришь. Пока дети пляшут, а девки косят — село жить будет.
К вечеру все были уставшие, но Марфа всем приказала зайти к ней. Двор у нее был большой, беседка добрая стояла. Разложила пироги с черемухой, картошку в мундире с солью, свежие огурцы — только что с грядки, редьку черную, лук зеленый пером, хлеб ржаной. Поставила и горшочек меда — темного, гречишного, вытащила пол-литра самогона — для мужиков, и для себя рюмочку.
— Ну, — сказала она, поднимая рюмку. — За то, чтобы наша земля не пустела. Чтобы коса из рук не выпадала. Чтобы девки наши замуж шли по любви, и чтобы дети их тоже знали, как косу в руки брать.
Выпили, закусили. Запели сначала тихо, потом громче:
Ты коса, коса моя,
По траве-мураве иди.
Не сломайся, не сгубись,
Нашей силой накопись…
— А дед Савелий где? Чего не вышел? — спросил кто-то.
— На печи лежит, в овчину укутала его, радикулит не дает встать, — махнула рукой Марфа Петровна. — Я ему пирога кусок да рюмочку отнесла. Годы берут свое.
К Марфе Петровне подошла Аня.
— Бабушка, а можно я косу завтра выправлю сама? Как вы учили — молоточком, на слух, чтобы звон шел?
Марфа положила руку на Анину ладонь.
— Можно, милая, — и улыбнулась — так улыбаются люди, когда видят, что жизнь прожита не зря.
В это время Наташа, та самая «ученая» дочка доярки, подошла к деду Егору.
— Дедушка, а расскажите, как бабы в войну сено убирали. Правда, что по ночам косили, чтобы успеть до дождя?
Дед расправил плечи, вздохнул глубоко:
— Правда. И по ночам, и голодные, и усталые. Надо было, вот и косили. И песни пели, чтобы дух не падал. Вот как сейчас…
Он кивнул на девушек, которые снова затянули песню, теперь уже другую — про березку у дороги.
Аня, слушая деда, крепче сжала рукоять косы. Завтра она впервые сама ее выправит. А послезавтра, может, научит кого-то из девчонок.
Так и пошла в селе Ветреном традиция - праздник первой косы. Тот луг за околицей прозвали Девичьим лугом: потому что каждое лето там собираются девушки, косят, учатся, передают друг другу уменье. Марфа Петровна еще не раз учила их косу отбивать и править. А дед Савелий, как выздоровел, взял на себя мужиков и парней — с ними на дальних покосах управляется, но на Девичий луг заглядывает, ворчит для порядка, а сам улыбается в усы. Иной раз и сам покажет, как коса должна звенеть, — для науки.
Ветер, тот самый ветреный ветер, что дал имя селу, ласково шевелил скошенную траву, будто благословляя новый круг жизни. Где-то вдали залаяла собака, заскрипели колеса телеги — кто-то возвращался с поля. Село Ветреное жило, дышало, продолжало свой неспешный, вековой ритм.