Я возвращалась из Москвы в субботу днём, и во дворе нашей пятиэтажки на Пузакова стояла «Нива». Песочного цвета, в трещинах, в наклейках: Грузия, Иран, Монголия, Сербия, Северная Македония.
– Это Стасик вернулся, – сказала тётя Валя из соседней квартиры. – Я ему ключи отдала. Три года у меня лежали в банке из-под кофе.
Я Стаса до того видела ровно один раз, мельком, ещё до его отъезда. Помнила только, что он работал слесарем на заводе и носил очки с тонкой оправой. И что когда он уезжал, во дворе бабушки сказали: «Этот не вернётся».
Он вернулся. В тот же день мы столкнулись на лестнице, он тащил наверх рюкзак и канистру. Я представилась, сказала, что пишу про людей, и спросила, можно ли поговорить. Он странно посмотрел и сказал: «Заходите. Только у меня ничего нет, кроме кофе и пыли».
В квартире действительно ничего не было. Кровать, голый матрас без белья. Стол, на котором лежали два паспорта (один уже не действующий), пачка таможенных бумажек на четырёх языках и плюшевый заяц.
– Это дочкин, – сказал Стас, перехватив мой взгляд. – Я ей купил в Тбилиси, в первый месяц. Так и не передал.
Он сварил кофе в турке. Турка была медная, с арабской вязью.
– Из Ирана. Купил у одного курда, его звали Серван.
Я попросила рассказать с начала.
Уезжал он в апреле 2022, без плана. «Нива» 2008 года, двести с чем-то тысяч пробега, и сорок тысяч рублей на карте. Жена к тому моменту уже сняла квартиру в Краснодаре и забрала дочку. Стас отдал ей всё, что было на счетах, кроме этих сорока тысяч. И поехал.
– Я думал, на месяц. До Грузии и обратно.
Он там застрял на три. Жил в Кутаиси, в комнате у вдовы лет шестидесяти, которая называла его «сынок» и кормила хачапури. Подрабатывал тем, что чинил машины во дворе. Деньги кончились быстро, но и тратить было не на что: жильё – почти ничего по российским меркам, еда – с её огорода.
– Я тогда понял одну вещь, – сказал он. – Когда у тебя ничего нет, ты не нищий. Ты просто свободный.
Это было сильно сказано. Я записала.
Из Грузии он поехал в Армению. Из Армении – в Иран. Через Иран – в Турцию, по сухопутной границе.
В городке у Маку, в северо-западном Иране, у него полетела полуось. Стас встал на обочине и стал ждать чуда. Чудо подъехало на белом пикапе в виде маленького кудрявого мужчины лет пятидесяти. Он не говорил ни по-русски, ни по-английски, Стас не говорил по-фарси.
– Меня зовут Стас, – сказал Стас и показал на машину.
– Серван, – сказал мужчина и показал на себя.
Они стояли друг напротив друга, два взрослых человека на пыльной дороге, и Стас почему-то понял, что всё будет нормально. Серван отвёз его в свой гараж. Они ковырялись с полуосью три дня. Жена Сервана кормила Стаса рисом и какой-то незнакомой травой. Дети Сервана учили его курдским словам и хохотали над акцентом.
На четвёртый день Серван не взял денег. Через переводчик в телефоне он сказал ровно одну фразу.
– Если ты доедешь до океана, напиши мне.
Стас обещал. Не написал.
– Я не знаю почему, – сказал он мне. – Я три года думаю об этом и не знаю.
– А до океана доехали?
– Атлантика, – сказал Стас. – В Албании. Стоял на берегу в декабре, шёл дождь, я был один и в шлёпанцах. Это, конечно, не Атлантика, а Адриатика. Но мне тогда было всё равно.
В этот момент он впервые за разговор улыбнулся.
Маршрут у него получился странный, без логики туриста: Кавказ, Иран, Турция, Балканы кругами три раза, потом обратно через Молдову и Беларусь до Москвы, потом Казахстан, потом Узбекистан, Киргизия, и оттуда – Монголия. Он показывал мне фотографии на телефоне. На большинстве – «Нива» на фоне чего-то: гор, моря, степи, дорожного знака на непонятном алфавите. На некоторых – он сам, заросший, в одной и той же синей флиске.
– Сорок семь стран, – сказала я. – Я считала по наклейкам.
– Сорок семь, – подтвердил он. – Хотя из них десять я проехал почти насквозь, не задерживаясь. Это нечестно считать.
– А по дням?
Он подумал.
– Тысяча с чем-то. Я в какой-то момент перестал считать. Знаете, когда счёт перестаёт иметь смысл.
Я не знала. Я живу по календарю. Но я кивнула.
Потом я спросила про деньги. Тут он замялся.
Деньги в начале были от продажи гаража в Туле. Потом – случайные подработки: чинил машины, помогал на стройках, один раз в Сербии работал в кафе три месяца за еду и угол. Был период в Узбекистане, когда он мыл фуры на трассе, по тысяче рублей в эквиваленте за машину.
– Я ел один раз в день, – сказал он спокойно. – Это не подвиг. Это просто способ существовать.
Я смотрела на него и не могла понять, чего в этом больше: гордости, усталости или чего-то третьего, для чего у меня не было слова.
Стас встал, открыл окно. С улицы потянуло запахом сирени, было начало мая. Он постоял спиной ко мне минуту.
– Знаете, что меня больше всего поразило за три года? – сказал он, не оборачиваясь. – Что люди в любой точке мира одинаковые. Это банальность, я знаю. Но банальности обычно вычитываешь в книгах, а тут я их прожил руками.
Он повернулся.
– В Иране меня поил чаем дальнобойщик, который двадцать минут до этого думал, что я американский шпион. В Монголии женщина на станции мне сунула в окно три пирожка и не взяла денег. В Албании дед чинил мне фару из консервной банки. И никто из них не знал, кто я. Просто я был человек, у которого что-то не работает.
Я спросила, что было самым тяжёлым.
Он ответил сразу:
– Тишина. Когда никто не спрашивает, как ты. По неделям.
Тут я поняла, что мне холодно от этого разговора. У меня дома сын-подросток, муж, который раздражает, и мать, которая звонит дважды в день. Я воспринимаю это как фон. А оказывается, фон – это и есть жизнь.
Стас сел обратно за стол и стал крутить в руках плюшевого зайца. У зайца было оторвано ухо и пришито криво, чёрной ниткой.
– Я писал ей раз в неделю, – сказал он. – Сначала через жену. Потом, когда дочка подросла, в Телеграм. Ей сейчас десять. Когда я уезжал, было семь.
– Она знает, что вы вернулись?
– Я ей вчера написал. Она прочитала. Не ответила.
В этот момент во дворе залаяла собака. За окном кто-то кричал ребёнку, чтобы тот шёл домой. Обычные звуки субботы.
Я не знала, что сказать. Сказала глупость:
– А вы будете теперь как-то это всё описывать? Книгу, блог, что-то?
Он усмехнулся.
– Знаете, я думал. Все три года думал. Что вернусь и буду рассказывать. А сейчас сижу и понимаю, что мне нечего сказать. Видел много, понял мало. Это честный отчёт.
Я ушла от него часа через два. На прощание он сказал, что завтра поедет в Краснодар.
– Сколько туда?
– Тысяча двести. На «Ниве» – двое суток с ночёвкой.
– После всего этого вам ещё хочется за руль?
– Это не «хочется». Это надо.
Через две недели я зашла к тёте Вале с какой-то ерундой, кажется, отдать соль. Стасова квартира снова была заперта. На двери – никаких следов жильца, никаких счетов в почтовом ящике.
– Уехал, – сказала тётя Валя, доставая из шкафа банку из-под кофе. На банке было выцветшее слово «Якобс». – Ключи снова у меня. Он сказал, может, ещё вернётся.
– В Краснодар?
– В Краснодар. Снял там однушку рядом с дочкой. Возит её в школу на «Ниве». Та, говорит, в восторге, особенно от наклеек.
Тётя Валя посмотрела на меня поверх очков. У неё были круглые добрые глаза учительницы математики, для которой все ученики – немножко двоечники.
– Я ему вчера звонила, – сказала она. – Спросила, как там. Он сказал: «Тёть Валь, я тут понял, что ехать никуда не надо было». Я говорю: «Стасик, ну а вдруг надо было?» А он мне: «Ну да. Иначе бы я не понял».
Она поставила банку обратно в шкаф.
– Глупый он. Хороший, но глупый.
Я вышла во двор. «Нивы» песочного цвета не было. На её месте парковалась чужая «Гранта», и хозяин «Гранты» мыл стёкла, насвистывая что-то из девяностых.
И я подумала: вот человек объехал сорок семь стран, чтобы понять, что главное путешествие – тысяча двести километров до собственного ребёнка.
Хотя, может быть, я это сама придумала. Может быть, ему просто не хватало этой машины с наклейками, чтобы наконец туда доехать.
Это разные вещи, и я до сих пор не знаю, какая из них правда.
А у вас в окружении был такой человек, который однажды бросил всё и уехал? Чем это для него кончилось – он вернулся другим, тем же, или вообще не вернулся?