оглавление канал, часть 1-я
У меня как-то нехорошо засосало под ложечкой. Я протянула чуть задумчиво:
— Косимом, значит… Примечательное имя. Редкое.
Ставр продолжал испытывающе смотреть на меня. Я запрыгнула в седло и уже, чуть тронув повод, спросила опять:
— А ты случайно не знаешь, как отца деда Анисима звали?
Конюх нахмурился. Прогудел уже настороженно:
— Ох, Матвеевна, чую, что-то у тебя на уме не праздное. Не лезла бы ты в эти дебри, девонька. Добра точно не будет.
Но в меня словно бес вселился. Очень серьёзно я проговорила:
— Да кто ж моего-то желания спрашивает, Ставр Фёдорович? — Придержала Карьку, уже готовую сорваться с места, и опять повторила свой вопрос: — Так знаешь или нет?
Ставр хмуро посмотрел на меня и пробурчал недовольно:
— Как не знать. Кузькой Безухим его кликали.
И, больше не говоря ни слова, подхватил вилы и широким размашистым шагом направился к конюшне.
Я смотрела ему вслед, а в голове у меня стоял свистящий шёпот: «Так что соглашайся, Кузьма. Нету для тебя никаких рисков…» Не заметив как, я крепко сжала бока лошади и натянула поводья. Карька подо мной закрутилась вьюном, чуть не скидывая меня с седла.
А Ставр вдруг обернулся и произнёс громко:
— Мастер твой новоиспечённый тоже вчера с вечера лошадь взял. Гляди, чтобы ваши пути-то не пересеклись…
Смысл сказанного не сразу до меня дошёл. Я наконец, справившись с лошадью, поехала в сторону леса. А в голове у меня продолжало шуршать: «Косим, сын Федька, Кузьма, сын Аниська…» Это что же тогда получается? Я слышала разговор двух давно почивших, но вполне себе реальных людей?! Так… Мне бы уже пора привыкнуть к подобным фокусам собственной памяти. Кажется, надёжно запертая дверь приоткрылась. Только вот что-то мне подсказывало, что жизнь мою это, увы, не облегчит.
Я протёрла ладонью лицо. В голове творилось что-то невообразимое, словно в осаждённой крепости, когда солдатам трубили боевой сбор. Все бегали, бряцали оружием, и всё же, каждый знал свое место. Но если это всё было на самом деле, то… Получалось, что Максим был потомком этого самого Кузьмы?!
Я сосредоточенно нахмурилась, стараясь припомнить малейшие детали, интонации и слова моего видения (сном подобное у меня язык не поворачивался назвать). Что-то меня в этом разговоре зацепило. Какая-то совершенно маленькая, почти незначительная деталь. Я напрягла память и сама удивилась, что почти дословно помню всё сказанное этими двумя мужиками. Даже помню интонации, с которыми они говорили, спрятавшись за камнем!
Как Кузьма сказал тогда о своём сыне? «Его Косим грозился принять на обучение вместе со своим Федькой»? С гордостью так сказал, как о том, о чём и мечтать не смел!
А ведь рыкари рождались рыкарями, если верить всё той же Прасковье. И значит, обучение юношей было как бы само собой разумеющимся. Но тогда получалось, что ни сам Кузьма, ни его «Аниська» рыкарями-то по крови не были?!
Б-р-р-р… От всего этого у меня уже голова шла кругом. Я даже не замечала, куда меня везёт Карька. А умница-лошадка шла себе потихонечку по знакомому и уже натоптанному пути к озерку, где стоял дом Прасковьи.
Как обычно, знахарка меня уже ждала на крыльце. Была она, как всегда, высокая, статная, с лицом, не выражающим ничего: ни раздражения, ни особого добродушия. По нему нельзя было понять, что у неё на уме, только в глубоких синих глазах тлела искорка тревоги.
На моё приветствие скупо кивнула головой, бросив сухо:
— Проходи…
Я прошла в дом и, как обычно, уселась на краешек лавки. Не задавая вопросов, Прасковья стала быстро накрывать на стол к чаю. Молчание хозяйки напрягало, давило на плечи тяжестью. Наконец, не выдержав этой тишины, я робко спросила:
— Бабушка Прасковья, что-то случилось?
Прасковья почти испуганно вскинула на меня взгляд. И этот её взгляд сказал мне больше, чем все слова объяснений. Невольно я тоже немного напряглась. Женщина скупо бросила:
— С чего взяла?
Я пожала плечами. Объяснять свою новоприобретённую чувствительность я пока ещё не умела, а лепетать нечто невразумительное желания не было.
Знахарка с лёгким прищуром посмотрела на меня, пытаясь проникнуть в мои мысли. Но у меня тут же сработал инстинкт защиты, словно захлопнулись ставни на окнах. Как это получилось, объяснить не берусь. Только ощутила, как её мысль словно птица стукнулась в стекло закрытого окна моего сознания. Она, чуть усмехнувшись, медленно проговорила — не то с выражением удовлетворения, не то с лёгким сарказмом:
— А ты быстро учишься… Что, помогло тебе моё зелье-то?
Я тяжело вздохнула.
— Это смотря по тому, что ты подразумеваешь под словом «помогло». Если говорить о понимании ситуации, то да, помогло. А если хочешь узнать, облегчило ли мне это жизнь, то тут вряд ли я могу ответить утвердительно.
Она покивала головой, проговорив тихо и с сочувствием:
— А я тебя предупреждала, девонька… Любой дар — это груз, который не каждому по плечу. Но ты выдюжишь. Кровь в тебе Рода твоего, от истоков рыкарей идущего.
Она замолчала, глядя на меня испытывающе. А потом добавила немного ворчливо:
— Но ведь не за тем ты примчалась ко мне в такую глухомань. Стряслось что?
Я кивнула головой.
— Может, и стряслось, только я пока не понимаю что.
И безо всяких вступительных речей одним духом выпалила:
— Славка вчера вечером приехал.
Знахарка, будто не поверив своим ушам, переспросила:
— Приехал…? Как так? Ты ж говорила…
Я невежливо перебила её, запальчиво проговорив:
— Так в том-то и дело! Понимаешь, он мужик хороший, без подлости в душе, но простоватый. Вглубь не глядит. Его вокруг пальца обвести — нечего делать. Объясняет всё до глупости просто. Говорит, явился, потому что соскучился…
И я рассказала ей всё, что сумела выпытать у Славика. Закончив рассказ, не стала дожидаться её выводов и сразу продолжила:
— Я сегодня сон видела, который был вовсе не сон…
Прасковья с удивлением вскинула брови.
— Как так? Сон, который вовсе не сон? А что же тогда?
Рассказала я про свой «сон-не сон» и продемонстрировала свою оцарапанную ладонь. Женщина смотрела на меня с нескрываемым изумлением. Потом взяла мою руку и осторожно провела пальцами по царапине. Покачала головой и задумчиво произнесла:
— Ох, девонька… Чего-то я не доглядела в тебе…
И лицо у неё сделалось очень озабоченным.
Честно говоря, я почувствовала себя пациентом у доктора, который сообщил, что нашёл у него неизлечимую болезнь и нужно со дня на день ждать неизбежной и мучительной кончины. Но пугаться я не торопилась. Если до сей поры рога с хвостом у меня не выросли, то это может и подождать. А вот проблема со Славкой ждать не могла. О чём я тут же ей и заявила.
Прасковья вдруг неожиданно тихонько рассмеялась. Я первый раз видела, как знахарка смеётся. Лицо её немного преобразилось, став похожим на озорную девчонку, только с морщинками у глаз. И мне подумалось, что в молодости она, должно быть, была писаной красавицей.
Но вся эта лирика шла в моих мозгах каким-то фоном. Больше не обращая внимания на её весёлость, я продолжила:
— Если эти самые отступники могли тогда обладать такими способностями морочить людям головы так, что это было никому не заметно, даже рыкарям, то что мешает им сейчас сделать это со Славкой? Ведь я никаких изменений в его энергии не увидела…
Проговорила — и тут же прикусила язык. Вот чёрт! Кажется, я опять сболтнула лишнего! Я ведь не говорила Прасковье, что могу видеть энергию людей. Запнувшись, я кинула быстрый взгляд на Прасковью. Но она имела вид озабоченный и на мой промах, вроде бы, внимания не обратила.
Вдохновлённая этим, я продолжила:
— Так вот, судя по всему, со Славкой отступники успели поработать, и теперь в моём доме ходит бомба замедленного действия. Рвануть может в любой момент. И что с этим делать — ума не приложу. А главное, не могу понять, чего они этим хотят добиться? Помочь Зойке найти записи прадеда? В смысле, не упустить тот момент, когда эти записи найдутся? Так, что ли?
Знахарка продолжала хмуриться и молча смотреть на свои сложенные на столе руки. А я немного жалобно закончила:
— Славика жалко. Любят они с Зойкой друг друга, да и мужик он хороший. Баб Прасковья, делать-то теперь чего?
Знахарка глянула на меня остро, потом усмехнулась краешком губ и проговорила совершенно невозмутимо:
— Делать что? Чай вон давай пить. А то, гляди, остыл уж совсем за разговорами. Давай-ка горяченького подолью.
Внутри у меня всё заклокотало от возмущения. Как так-то?! Тут делать что-то срочно надо, а она… чай пить! Я с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть. И тут вторая Василиса, к голосу которой я уже почти привыкла, насмешливо прошептала у меня в голове:
«Нет! Давай всё сейчас побросаем и помчимся незнамо куда и незнамо зачем. Славика спасать! Караул, люди добрые, соседи честные!»