Дима потянулся за солонкой, локтем зацепил стаканчик из-под «Активиа» с подписанным маркером ростком — «Раннее чудо» качнулось, земля просыпалась на подоконник, — и продолжил, не глядя:
— Ну ты же понимаешь, Катюх. Твоя зарплата — это не деньги, это так, на колготки.
В соседней комнате Лёва смотрел мультик, на кухне работала вытяжка, и фраза прозвучала так буднично, как «передай хлеб». Гость, директор автосалона Колян с женой, тихо хмыкнул в чай. Жена Коляна — Алла, в свитере с пайетками — посмотрела на Катю с тем выражением, с которым смотрят на чужую собаку, когда не знают, кусается ли.
Катя положила вилку. На ней были новые «Falke», сорок ден, чёрные, утром она надела их на собеседование с новым директором по закупкам — никому не сказала, даже маме. Тысяча восемьсот девяносто рублей за пару. В дьюти-фри брала три пары в декабре, когда летали к Диминым родителям в Минводы.
— Это к чему сейчас? — спросила она.
— Да к тому, что я Кольке говорю — давайте на майские в Турцию, пятёрку на четверых, а ты — «Дим, дорого». Дорого ей. — Дима засмеялся, и Колян засмеялся следом, осторожно, как смеются подчинённые. — Ты считай не свою получку, а нашу. Я в феврале сто восемьдесят домой принёс. Сто восемьдесят, Кать.
— Я перевела на общий пятьдесят, как обычно.
— Ну вот и я о чём. Пятьдесят. Мужики, я разве спорю — пускай работает, мне же спокойнее, она при деле. Просто реально, давайте без вот этого «дорого». На колготки тебе хватает же.
Алла наконец отлипла от чашки:
— Дим, ну ты тоже.
— А что? Я что, неправду сказал?
Катя встала, собрала тарелки, ушла на кухню. Из крана текла вода, она ничего ею не делала, просто слушала. В голове было пусто и очень чисто, как в кабинете, когда все ушли, а ты осталась досидеть с отчётом.
Гости уехали в одиннадцать. Лёва уснул в восемь, в комнате пахло его шампунем «Принцесса» — других в «Пятёрочке» в тот день не было. Дима лёг сразу, отвернулся к стене, через минуту захрапел.
Катя сидела на табуретке у стола ИКЕА «Норден» — раскладной, светлый дуб, восемь лет назад взяли в кредит, ещё когда ипотеку оформляли. Перед ней лежал телефон, открытое приложение Сбера, общий счёт. Сто шестьдесят семь тысяч триста рублей. «Подушка». Откладывали «на лето» — на Анапу, на палатку, на новый велосипед Лёве.
Она открыла калькулятор.
Пятьдесят тысяч в месяц на общий — двенадцать месяцев — шестьсот тысяч в год. За восемь лет — четыре миллиона восемьсот. Не вся правда — первые два года она получала меньше, перечисляла тридцать. Допустим, три с половиной миллиона.
Из общего счёта оплачивались: коммуналка (восемь-девять тысяч), еда (тысяч сорок, чаще больше, Дима любил рёбрышки, форель, креветки к пиву), бензин на «Солярис» (Димина машина, она на метро), интернет, химия в «Магните», Лёвин сад двенадцать дней назад переподписали — тридцать две тысячи. Сад Дима оплачивал отдельно, со словами «принципиально».
Принципиально.
Катя посчитала. Сад — триста восемьдесят тысяч в год. Из её «несерьёзной» части — еда плюс коммуналка плюс химия плюс Лёвина одежда (она брала, она и платила в кассе) — выходило тысяч семьсот в год. То есть на «принципиальный» Димин сад приходилось вдвое меньше, чем на её «колготки».
Она пересчитала. Получилось то же самое.
Ещё восемь тысяч в месяц уходило маме в Тверь — Дима об этом не знал. Мама болела щитовидкой, эндокринолог в платной — две пятьсот за приём, эутирокс, ещё какая-то ерунда. На колготки оставалось двадцать. На самом деле — десять, потому что половину Катя тратила на Лёву, на мелочи, которые «не в общий бюджет» — пластилин, наклейки, шарик на дне рождения у Софы.
Она встала, налила воды, выпила. Подошла к подоконнику. «Раннее чудо» лежало на боку, корешок торчал из просыпанной земли. Катя поправила стаканчик, подсыпала земли пальцами. Росток был тонкий, бледный, но живой.
В голове крутилось не «как он мог», а другое. Простое арифметическое: я считаю не то. Восемь лет — сколько должна перевести. Сегодня впервые — сколько оплачивает.
Она вернулась к телефону. Зашла в приложение Тинькофф. Регистрация заняла четыре минуты, курьера вызвала на пятницу, на работу.
Легла в полвторого. Дима даже не повернулся.
С понедельника Катя начала переводить часть зарплаты на новую карту. Не пятьдесят на общий, а тридцать две. Восемнадцать — себе. Дима не заметил — он на общий счёт не заглядывал, ему хватало того, что «холодильник полный».
В четверг руководитель отдела, Марина Сергеевна, позвала её к себе.
— Кать, форум закупщиков в Казани двенадцатого-тринадцатого. Поедешь?
Катя пять лет от командировок отказывалась. Лёва маленький, муж работает, у свекрови давление, у мамы Тверь. На этот раз сказала:
— Поеду.
— О. — Марина подняла брови. — Это с чего вдруг?
— Хочу.
— Ну хочешь так хочешь. Документы на тебя оформлю. И вот ещё что — Игорь Валерьевич тобой интересуется. Новый, по закупкам. Не теряйся.
Игорь Валерьевич — тот самый, к которому она утром того ужина ходила. Они полчаса говорили о тендерах на инженерные сети, и он сказал: «Я бы вас рассмотрел на руководителя группы, у вас редкое сочетание — точность и спокойствие». Она тогда не поверила. Сейчас поверила.
Дома вечером она сказала Диме, что едет в Казань. Тот пожал плечами.
— На два дня? Норм. Лёву к маме отвезёшь?
— Свекрови позвонила, она возьмёт.
— Ну и хорошо. Привези чак-чак.
Он даже не спросил, что за форум. На общий счёт в этом месяце упало тридцать две тысячи, а не пятьдесят. Дима не заметил — у него был хороший месяц, сто шестьдесят чистыми.
В Казани Катя сидела на пленарке во втором ряду, в новых «Falke», и записывала фамилии: кто из подрядчиков с кем, кто отвалился, кто поднялся. Игорь Валерьевич был там же, поймал её на кофе-брейке.
— Екатерина, мы готовы делать вам предложение. Сто сорок два оклад, квартал — пятнадцать процентов, доступ к закрытым тендерам, соглашение о неконкуренции на два года. Подумаете?
— Когда нужен ответ?
— До конца марта.
Она дала ответ через двадцать минут.
— Согласна.
— Решительная вы.
— Я долго думала.
Это была правда. Думала с той ночи на кухне — двадцать один день.
В начале марта Дима стал приходить раньше. В семь вместо девяти. Сидел в телефоне, листал, ничего не говорил. Потом стал приходить в шесть. Один раз — в пять.
— У вас там что? — спросила Катя.
— Ничего. Реструктуризация. По дилерской сети переподчиняются, корейцы своих позиции свернули. Бардак.
— Сокращения будут?
— Не у меня.
Он сказал это очень уверенно. Катя кивнула.
В середине марта она увидела на его телефоне, который он оставил на столе, уведомление: «Колян. Дим, перезвони, серьёзно». Дима пришёл из ванной, схватил телефон, ушёл на лестничную клетку.
Вернулся через двадцать минут, белый.
— Что? — спросила Катя.
— Ничего. Дела.
— Дим.
— Кать, отстань, а? Не до того.
Он лёг, отвернулся, не ужинал. Лёва на следующий день тянул его за руку — поиграй, — он сказал «потом, сын», и Лёва ушёл к ней на кухню, обиженный.
В конце марта Катю вызвали в HR. Анна Леонидовна, кадровичка, протянула ей листок.
— Распишитесь. Приказ о переводе на новую позицию с первого апреля. Соглашение о неконкуренции — отдельно, заберите экземпляр.
Катя расписалась. В телефоне открыла фото приказа, сохранила. На обратном пути в метро ехала и смотрела на эту фотографию — сто сорок две тысячи рублей, цифрами и прописью. Без необходимости делить в голове на еду, коммуналку, маму, Лёвин пластилин.
Дома никого не было — Лёва у свекрови с четверга. Дима где-то задерживался. Катя сняла туфли, прошла на кухню, полила рассаду. «Раннее чудо» выпрямилось. «Калифорнийское» в соседнем стаканчике тоже выпустило второй листок.
Она сидела на табуретке и не понимала, что чувствует. Не радость. Что-то ровное.
Дима пришёл в одиннадцать. Сел напротив, посмотрел на неё, и Катя поняла — сейчас будет.
— Меня сократили.
— Когда?
— Сегодня. Два оклада выходное. Это сто девяносто. И всё.
— Сколько искать новую?
— Не знаю. Кать, рынок — труба. У всех сейчас труба. Корейцы ушли, китайцы своих ставят, мне тридцать семь, я начальник отдела — таких сейчас по двое на место.
Он молчал. Потом добавил:
— Ты чего такая спокойная?
Катя достала телефон. Открыла фотографию приказа. Положила экраном к нему.
Он читал долго. Сначала быстро, потом медленно, как будто перечитывал.
— Это с какого числа?
— С первого.
— Сто сорок две?
— Да.
— И ты молчала.
— Ты тоже молчал. Про Коляна, про звонок, про всё это.
Он отодвинул телефон. Встал, налил себе воды, выпил. Сел обратно.
— Ну смотри. Это даже к лучшему. У тебя теперь нормальная зарплата, я пока поищу — не торопясь, нормальное место. Чтоб без вот этого «куда возьмут». Ты поможешь, я через три-четыре месяца встану, отдам.
— Поможешь — это как?
— Ну ты же понимаешь. Сад Лёвин с тебя, еда с тебя, коммуналка. Я свои две зарплаты на машину держу — она вот-вот посыпется, ремень там, колодки, диагностика. Это же наши общие траты, Кать. Это же наша семья.
— Наша.
— А чья ещё?
Катя смотрела на него. Слово «наша» прозвучало так же легко, как тогда — «на колготки».
— Дим. Сад я возьму, конечно. Лёвина одежда — как всегда. Еду тоже. Коммуналку.
— Ну вот.
— Подушку трогать не будем. Сто шестьдесят семь — твои выходные пособия, у нас на лето откладывали, на лето и пойдёт. Тебе четыре месяца жить, не разгоняясь.
— Подушка же общая.
— Подушка общая. На лето. На семью. Машину — это не «общее», машину ты решай сам.
Дима замолчал. Потом, осторожно:
— А что у тебя за карта была? Я уведомление видел в феврале на твоём, ты мне ещё «не туда тыкаешь» сказала.
— Это моя карта.
— В смысле — твоя?
— Тинькофф. Открыла в начале марта. Туда у меня восемнадцать в месяц шло, теперь будет больше. На себя.
— Так. — Дима откинулся. — То есть ты два месяца уже.
— Два месяца уже.
— Ты в курсе, что это как минимум обсуждается? В нормальной семье?
— В курсе.
Он ждал, что она добавит. Она не добавила.
— Ну, Кать, ну ты даёшь.
— Дим, ты в феврале при Коляне сказал, что моя зарплата на колготки. При Алле. Я тебе тогда ничего не ответила. Я весь февраль считала.
— Я пошутил.
— Я знаю.
— Кать, ну что ты сейчас вот это — «ты сказал, ты сказал». Я работу потерял. Мне Лёве велик новый обещал. У меня сейчас земля из-под ног, а ты — про слова за ужином.
— Я не про слова. Я про арифметику.
— Какую арифметику.
— Дим, ложись, поздно. Завтра поговорим.
Он сидел ещё минут пять. Потом встал, ушёл в спальню. Свет на кухне Катя выключила сама.
Апрель был сухой и солнечный, рассаду она перенесла на застеклённый балкон — там было светлее. Дима ходил на собеседования. Возвращался, говорил «нормально пообщались», ложился на диван. На второй неделе перестал говорить «нормально», просто ложился.
Свекровь позвонила, осторожно:
— Катюш, у вас всё в порядке? Дима какой-то.
— У нас всё в порядке, Тамара Николаевна. Дима ищет работу, это бывает.
— Ты не давай ему расклеиваться. Он у нас гордый.
— Я не даю.
Она правда не давала. Готовила, как всегда, Лёву водила в сад, на родительском собрании сидела рядом с другими мамами и обсуждала выпускной. Дима два раза попросил «закинуть на карту, наличку снять не успел», она кидала с Тинькофф — три тысячи, потом пять. На третий раз сказала:
— Дим, у тебя выходное лежит. Сними с общего.
— Так это же на лето.
— Лето в этом году будет такое, какое будет.
Он промолчал. Снял с общего.
В середине апреля, в субботу, они позвали свекровь с тестем и Колю с Аллой. Алла позвонила Кате в четверг — «можно я зайду пораньше, поможешь с салатом?» — и они полчаса резали овощи молча, и это молчание было нормальное, без обиды.
На столе те же макароны с курицей, оливковое масло, тёртый пармезан. Катя села на тот стул, на котором раньше сидел Дима, — отсюда был виден балкон с рассадой. Дима сел напротив, на её прежнее место.
На Кате были «Falke», сорок ден, чёрные, четвёртая пара из той же декабрьской партии. Она надела их утром, к собранию на работе — обсуждали бюджет на второе полугодие, она вела.
Свекровь рассказывала про дачу — ехать или не ехать в мае, у соседей сверху затопило, надо разбираться. Тесть кивал, ел.
Колян, осторожно:
— Дим, как у тебя? Что-то слышно?
— Да есть варианты. Не тороплюсь. Кать вон тащит пока, грех жаловаться.
Все посмотрели на Катю. Алла — с другим выражением, чем тогда в феврале. Свекровь — внимательно. Колян — в тарелку.
Катя положила себе салата. Дима потянулся через стол к солонке, локоть прошёл рядом со стаканом сока — Лёва дёрнулся, поймал стакан, не пролилось. Катя сказала:
— Молодец, сын.
Дима солонку взял, посолил, ничего не сказал.
— Тома, — обратилась Катя к свекрови, — макароны передать?
— Передай, Катюш.
Она передала. Положила Лёве добавки. Дима протянул свою тарелку — Катя посмотрела на тарелку, на Диму, потом на свекровь, которая внимательно следила, и положила Диме макарон ровно столько же, сколько Лёве.
Дима хмыкнул:
— Маловато.
— Возьмёшь ещё, если захочешь. Кастрюля на плите.
Он встал, подошёл к плите, навалил себе сам. Сел обратно. Все ели молча минуту.
Потом Алла сказала:
— Кать, у тебя перцы как поднялись. Я свои в феврале посеяла — половина не взошла.
— У меня тоже половина. Я просто оставшиеся пересадила, теперь у балкона стоят.
— Покажешь?
Они встали, пошли на балкон. Катя открыла дверь — пахнуло землёй и весной. «Раннее чудо» было уже в три листа, «Калифорнийское» в четыре. На стаканчиках маркером — её рукой, в феврале писала.
— Высадишь в мае? — спросила Алла.
— На дачу к свекрови. Там грядка пустая, прошлый год никто не занимался.
— Хорошие будут.
— Будут.
Они постояли. Из кухни доносился голос Димы — рассказывал тестю про какой-то ремонт «Соляриса». Тесть угукал.
Катя поправила один из стаканчиков, который чуть съехал. Земля была влажная, она утром поливала. На пальцах остался тёмный след, она вытерла руку о джинсы и пошла обратно ставить чайник.