Ольга поставила чайник и провела ладонью по карману фартука — там засохла капля охры с утренней работы, шершавая, как мозоль. На «Орфее» шёл Свиридов, за окном падал не то снег, не то дождь, и эта суббота наконец-то была её собственной. Первой за неделю.
Она достала жестянку с белым чаем, отмерила ложечку. Восемьсот пятьдесят рублей за пятьдесят граммов в лавке на Маяковке — позволяла себе раз в месяц, по субботам. Села к столу, открыла блокнот, где у неё были выписаны заказы на ноябрь: томик Бунина пятьдесят шестого года, альбом гравюр частного коллекционера, евангелие старообрядческое — это от музея, если договорятся. Восемь месяцев тянули с этим евангелием, обещали позвонить именно в субботу.
Чай заваривался. В квартире было пятьдесят четыре квадрата тишины, и эта тишина за два года и четыре месяца перестала пугать. Она научилась её любить.
В дверь позвонили.
Не один раз — длинно, потом ещё, и ещё, как будто палец прижали и забыли отпустить. Ольга глянула в глазок и не сразу поняла, что видит. Пять человек в мокрой одежде на лестничной клетке, между ними чемоданы, сумки, рюкзак, и впереди всех — Тамара Петровна с зонтом наперевес.
— Олюшка, открывай, доченька, мы тут все промокли!
«Доченька». За двадцать два года брака — ни разу. Ольга отодвинула цепочку.
Они ввалились разом, с шумом, с запахом мокрой шерсти, с топотом. Игорь первым, за ним мать, потом Лариса с мужем Костей, и сзади — Кирилл, племянник, с наушниками на шее, с виноватым лицом.
— Ты не представляешь, что у мамы творится, — Игорь уже разматывал шарф, не глядя на Ольгу, по-хозяйски. — Прорвало стояк, штукатурка с потолка, мастера сказали — минимум четыре дня сушить. Куда нам?
— У мамы, — повторила Ольга.
— Ну Олюш.
Он положил руку ей на локоть. Так же, как клал тысячу раз за двадцать два года. Ольга посмотрела на руку.
— Игорь, ты тут не живёшь два года.
— Олюш, ну ты же понимаешь, ноябрь, куда я её? В гостиницу? У неё давление.
Тамара Петровна уже снимала пальто, оглядывая прихожую — оценивающе, как когда-то оценивала школьные сочинения.
— Олюшка, ты всё в своих тряпочках, как девочка, — она потрепала фартук на крючке. — Не выросла из этого?
Ольга открыла рот и закрыла. Профессиональная привычка — пауза перед ответом, два-три удара сердца, чтобы не сказать первое.
— Тамара Петровна, я не ждала гостей.
— Так мы и не гости, — Лариса уже стаскивала сапоги, — мы же родственники. По-родственному. Игорёш, ты тащи чемоданы в дальнюю, мы с Костиком там устроимся. Кирюша на кухне на раскладушке, если есть. А мама в спальне с Олей.
— В какой спальне.
— В её, — Лариса махнула рукой, не оборачиваясь. — Мама одна в комнате не уснёт, ты же знаешь, у неё ночные приступы. Подвинешься, Олюш, не сахарная.
***
Через сорок минут квартира была чужой.
Костя поставил ботинки на её половик у двери — сорок шестой размер, лужа натекла на паркет. Лариса вытащила из своей сумки тапочки, плюшевые, с заячьими ушами, и шлёпала ими по коридору. Кирилл забился в угол кухни, уставился в телефон, и Ольга поймала его взгляд — он один из всех посмотрел на неё прямо и тут же отвёл глаза.
— Олюш, а где у тебя…
Игорь шёл по коридору и открывал шкафы. Не спрашивая. Открыл секретер, заглянул в верхний ящик, закрыл. Подошёл к тумбочке в прихожей, взял пиалу — тверскую, гончарную, заказ её клиентки, дорогая вещь — и высыпал ключи на ладонь.
— Запасные тут же, как раньше? Дай нам один комплект, мы будем выходить-входить, чтоб тебя не дёргать.
— Положи на место.
— Олюш.
— Положи.
Он положил, но один ключ остался в кулаке. Ольга это заметила. Промолчала. Потом, подумала.
Тамара Петровна сняла её льняной фартук с крючка — двумя пальцами, как тряпку, — и повесила на тот же крючок свою кофту, мокрую, шерстяную, пахнущую нафталином и чем-то аптечным. Фартук бросила на табуретку.
— Олюш, ты не против, я тут пристроюсь? Кофта высохнет — заберу.
Ольга молча подняла фартук, сложила, унесла в комнату. Положила на кресло. Вернулась.
На её сковороде — единственной, чугунной, двадцать шесть сантиметров, которую она пять лет покупала кругами, выбирая — Лариса жарила котлеты. Не свои. Полуфабрикаты из «Перекрёстка», в синей упаковке. Лук резала на её разделочной доске. Запах въедался в льняные занавески, в книжные корешки на полке, в волосы.
— Лариса, я не ем мясо.
— Так это нам, Олюш. Ты салатик себе сделаешь, у тебя ж там в холодильнике что-то было. Капуста, что ли.
***
К десяти вечера Ольга сидела в кухне над остывшей чашкой и считала.
Не нервы. Сантиметры. В двухкомнатной квартире пятьдесят четыре метра. Из них кухня девять, прихожая шесть, санузел совмещённый четыре с половиной. Жилых — тридцать четыре с половиной. На пятерых гостей. И на неё.
Костя смотрел футбол на её ноутбуке в большой комнате, громко, не в наушниках. Тамара Петровна уже разложила вещи в спальне — в её, Ольгиной, спальне — и сидела на её кровати, перебирая баночки с лекарствами на тумбочке. Лариса с Игорем шептались на кухне у плиты. Кирилл лежал на раскладушке в коридоре, отвернувшись к стене, в наушниках, не ужинал.
— Олюш, на минутку.
Игорь подсел к ней за стол, отодвинул её чашку. Лариса встала за его спиной, скрестила руки.
— Слушай, у нас тут такое дело. Лариске под объект надо залог внести, иначе клиент уйдёт. Двести восемьдесят. На две недели буквально, сделка пятого числа, она вернёт с комиссии.
— Двести восемьдесят чего.
— Тысяч, Олюш, чего ж ещё.
Ольга помолчала. Чай в чашке давно был ни тёплый, ни холодный — никакой.
— У меня нет двухсот восьмидесяти тысяч.
— Олюш, ну ты же откладываешь. На что ты тратишь, ты ж одна. У тебя там музейные эти заказы. Я знаю.
— Игорь, ты знаешь мою зарплату?
— Олюш, не цепляйся к словам.
— Я не цепляюсь. Я уточняю. Ты знаешь, сколько я получаю?
— Ну тысяч сто двадцать, сто пятьдесят с заказами.
— Семьдесят восемь оклад. Заказы — когда есть. В прошлом месяце было тридцать две тысячи частных. Я плачу за квартиру, за свет, за интернет, за продукты, на материалы для работы — кисти, клей, кожа, льняные нитки, это не дёшево. Я откладываю по пять-семь тысяч в месяц. У меня нет двухсот восьмидесяти.
— Олюш.
— Нет.
Лариса фыркнула.
— Оль, ну давай по-взрослому. У тебя квартира в центре, ты что, кредит не возьмёшь под залог? Я тебе все бумаги соберу, я ж риелтор. Это две недели, я верну с процентом даже. Десять процентов сверху, как банк.
— Лариса, я не буду брать кредит под залог квартиры.
— Ну а как ты сестре поможешь? У меня сделка горит. Ты вообще понимаешь, что такое — горит сделка?
— Я не сестра.
В кухне стало тихо. Кирилл в коридоре снял один наушник.
— Ты невестка, — медленно сказала Лариса.
— Я бывшая невестка. Два года и четыре месяца.
***
В спальне зашевелилась Тамара Петровна, заскрипела пружинами, вышла в кухню в халате — Ольгином халате, том самом, синем, который висел на двери ванной.
— Что за крик. Олюшка, что ты разоралась.
— Я не кричала.
— Я слышу. Я лежу, у меня давление, я слышу — ты на Ларису голос подняла. Доченька, опомнись. Мы тебя двадцать лет растили как родную, ты в нашу семью пришла девчонкой, а сейчас ты — что? На пороге держишь, как чужих?
— Я не держу.
— Так помоги. Игорь твой муж был.
— Был.
— Что — был. Между людьми двадцать лет не вычеркнешь. Олюшка, ты подумай — мы сейчас от тебя уйдём, и куда? У меня квартира залита, у Лариски ремонт начат, у них на даче печь не топлена, ноябрь же. Ты нас на улицу?
Ольга встала. Сняла с табуретки фартук, держа его в руках, как полотенце.
— Тамара Петровна. У вас квартира в Калуге. Двухкомнатная. Не залита — там ремонт, который вы сами начали в сентябре. Я знаю, потому что Игорь в мае мне сам писал про эту вашу затею.
— Что писал.
— В переписке. Можете у него спросить, телефон его, переписка сохранилась.
Игорь дёрнулся.
— Олюш, ну зачем ты так.
— А как мне. У Ларисы квартира на Профсоюзной. У Кости с Ларисой — она же мне сама говорила в позапрошлом году. У Кирилла общежитие при институте. Кирилл, у тебя ведь общежитие?
Кирилл в коридоре снял второй наушник. Сел на раскладушке.
— У меня… да, общага. Я не хотел ехать вообще, мама сказала — поехали.
— Кирилл!
— Ну а что, мам. Чего я-то.
Лариса развернулась к сыну. Ольга смотрела на свой фартук в руках. Засохшая охра на кармане — она утром реставрировала корешок Гумилёва, охра от подложки.
— Я постелю Кириллу на раскладушке в большой комнате до утра. Утром вызову вам такси до Киевского. До Калуги три часа на «Ласточке». У вас, Тамара Петровна, дома сухо, я уточню — Игорь, дай телефон соседки твоей матери, я позвоню.
— Олюш, ты что. — Игорь встал. — Ты нас сейчас выгоняешь?
— Я говорю, как будет.
***
Игорь сделал шаг к секретеру. По-хозяйски, как когда-то.
— Олюш, давай по-другому. Документы где у тебя на квартиру, давай вместе посмотрим. Может, там есть варианты. Доли, я не знаю. Мы же двадцать два года прожили, я тоже в эту квартиру вкладывался — ремонт делал, плитку клал в ванной, помнишь?
Ольга открыла верхний ящик секретера. Достала папку — кожаную, отцовскую, с медной защёлкой, потёртой на углу.
— Игорь. Свидетельство о праве на наследство. Две тысячи девятый год. Отец умер в августе, в октябре я оформила. Мы тогда были в браке, но квартира — наследство, в браке не делится. Это раз.
Положила бумагу на стол.
— Выписка из домовой. Декабрь две тысячи двадцать третьего. Ты выписан. Это два.
Положила.
— Распечатка переписки. Май. Прочесть тебе?
— Не надо.
— Я прочту. «Квартира твоя, я ничего не претендую, спасибо за всё». Двадцать первое мая, двадцать два сорок четыре. Ты пишешь.
Лариса шагнула к столу, взяла листы. Кирилл подошёл сзади, заглянул через её плечо, прочёл первым.
— Мам, — тихо сказал он. — Мам, поехали, ну чего ты.
— Кирилл, иди в комнату.
— Мам.
— Я сказала — в комнату.
— Лариса Сергеевна, — Ольга подняла голову, — Кирилл взрослый. Если он говорит «поехали», вам стоит послушать.
Тамара Петровна заплакала. Громко, навзрыд, рукой за грудь.
— Игорь, у меня сердце. У меня сердце, Игорёша.
Игорь подошёл к матери, посадил на табуретку. Достал из кармана коробочку — корвалол, капли.
— Олюш, ну видишь же.
— Игорь, у твоей матери лекарства с собой. Значит, и в Калуге будут. Корвалол не от стресса принимают, ты кардиолог, ты лучше меня знаешь.
***
И тогда Ольга вспомнила.
Открыла телефон, ткнула в приложение Сбера. Не «общую» карту — она про неё забыла. А выписку.
— Игорь.
— Что.
— Шестьдесят четыре тысячи триста за полгода. С карты, где ты допник. «Лукойл» на Профсоюзной — это ты, у тебя клиника на Профсоюзной. «Аптека от склада» в Бутово — у меня в Бутово никого нет. «Перекрёсток» на Каховке. «Шиномонтаж». Это всё ты.
— Олюш.
— Ты пользовался моей картой полгода.
Молчание. Кирилл сидел на раскладушке и смотрел в пол. Лариса опустила бумаги.
— Олюш, я думал, это общая, мы же привязали её когда-то.
— Карта моя. Допник твой. После развода ты должен был отказаться.
— Я забыл.
— Я тоже забыла. Я сейчас увидела.
Игорь сел. Тамара Петровна перестала плакать — слушала.
— Игорь, ты должен мне шестьдесят четыре тысячи триста. Я заблокирую допник сегодня же. Деньги верни до конца ноября, иначе я подам заявление. Я не хочу подавать. Но подам.
— Олюш, ну какие заявления, это же мелочи.
— Это не мелочи. Это половина моей зарплаты за полгода.
Лариса медленно положила бумаги обратно на стол. Села рядом с Костей, который всё это время стоял в дверях кухни и молчал — даже футбол выключил.
— Игорь, — сказала Лариса. — Ты с её карты тратил?
— Лар, не лезь.
— Ты у меня деньги просил в августе. Сорок тысяч. Я тебе дала. Ты с её карты тратил, а у меня брал?
— Лар.
— Кирилл, собирайся.
— Мам, поедем уже?
— Поедем. Костя, вещи.
***
Тамара Петровна осталась сидеть. Игорь — рядом с ней. Лариса с Костей и Кириллом собирались в коридоре, шуршали пакетами, Кирилл уронил кроссовку, поднял, начал шнуровать сидя на полу.
— Олюшка, — Тамара Петровна больше не плакала. Голос был ровный, завучовский. — Ты сейчас своими руками рушишь то, что строилось двадцать два года. Ты подумай.
— Я подумала, Тамара Петровна.
— Ты одна останешься.
— Я и так одна.
— И тебе не стыдно — мать мужа на ночь глядя?
— Тамара Петровна. Игорь мне не муж. Вы мне не свекровь. Сейчас половина одиннадцатого, не ночь. Такси до Киевского идёт сорок минут. «Ласточка» утром в шесть пятнадцать, я посмотрела. До утра — гостиница на вокзале, я знаю, там есть, я брала для коллеги в прошлом году. Четыре тысячи за номер. Я оплачу, если у вас сейчас нет.
— Я сама.
— Хорошо.
***
Они уезжали час. Тамара Петровна долго одевалась, проверяла лекарства, требовала, чтобы Игорь спустил чемоданы. Игорь спускал молча. Лариса увела Костю и Кирилла раньше — на улицу, ловить такси. В прихожей остался запах нафталиновой кофты и мокрого пальто.
Игорь у двери остановился.
— Олюш.
— Что.
— Прости.
— За карту?
— За всё.
Ольга промолчала. Открыла ему дверь.
— Игорь. Ключ.
— Какой.
— Который ты взял из пиалы.
Он достал из кармана, положил в пиалу. Ушёл.
***
Дверь закрылась. Ольга постояла в прихожей. Замок щёлкнул сам, но она ещё раз провернула. Накинула цепочку.
Сняла с крючка чужую кофту — мокрая шерсть, нафталин, аптека. Сунула в пакет, в котором были забытые тапочки с заячьими ушами, носки Кости, упаковка от котлет. Завязала пакет, вынесла к мусоропроводу. Спустила. Слышно было, как падает — четыре этажа.
Вернулась. Льняной фартук лежал в кресле в комнате, сложенный. Она расправила его, повесила на крючок справа от двери в кухню. Завязала за спиной. Узел получился тугой, привычный.
В кухне на её сковороде застыл жир от котлет. Ольга поставила чайник, налила в сковороду воды, насыпала соды. Села к столу. Чай заваривался долго, она ждала.
Ключи в пиале — пересчитала. Все четыре на месте. Высыпала в карман халата, отнесла в письменный стол, в нижний ящик, под папку с эскизами. Закрыла на ключ. Ключ от стола положила в карман фартука, к засохшей охре.
Час ночи. Ольга мыла сковороду — содой, по кругу, медленно. Жир отходил трудно, она тёрла. Через двадцать минут чугун заблестел. Она вытерла его насухо льняным полотенцем, поставила на конфорку — обсохнуть от остатков влаги.
Сковорода стояла, тёплая.
Телефон загорелся на столе. Ольга глянула — без двадцати два, незнакомый номер. Не Игорь, не Лариса. Подняла.
— Ольга Сергеевна? Простите, я знаю, что поздно, я только из аэропорта. Это музей, по поводу архива. Мы готовы. Подъедете в понедельник к одиннадцати?
— Подъеду.
— Восемь месяцев вас мучили, простите. Сумма та же, как договаривались.
— Хорошо.
Положила трубку. Постояла. Подошла к плите, переставила сковороду на полку — на её место, справа от плиты, на крюк. Вытерла руки о фартук, на кармане — охра, теперь рядом с ней мокрое пятно от соды.
Свет в кухне выключила. Прошла в спальню. Постель была смята — Тамара Петровна сидела на ней, лежала, не разобрала. Ольга стянула покрывало, простыню, наволочку. Свернула в ком, унесла в ванную, бросила в стиральную машину. Засыпала порошок. Нажала кнопку.
Машина загудела.
Ольга вернулась в спальню, постелила чистое — из шкафа, нижняя полка, лавандовое, её любимое. Легла поверх покрывала, не раздеваясь, в фартуке.
Узел за спиной давил между лопаток. Она его не развязала.