— Зой, ты бы в шкаф у меня в гараже не лазала. Я там инструмент по своей системе разложил.
Я стояла у плиты и помешивала пшённую кашу. Колька сидел за столом, в трениках и майке, и щёлкал семечки в блюдце. Шелуха летела куда попало — на скатерть, на пол, в сахарницу. Я не оборачивалась. Я тридцать два года не оборачивалась на эту шелуху.
— Я и не лазала.
— Ну так и не лазай. А то у меня вчера ключ на четырнадцать не там лежал, я полчаса искал.
— Коль, у тебя там всегда не там лежит.
— У меня — система.
— Угу.
Я сняла кашу с огня. Положила ему в тарелку — с маслом, как он любит, кусок настоящий, не размазанный. Поставила перед ним. Он семечки доплюнул в блюдце и придвинул кашу.
— Ты сегодня к Светке?
— К Светке.
— Передай ей варенье. То, в коридоре, в синей крышке. Малиновое.
— Передам.
Я села напротив него. У меня в руке была кружка с отбитой ручкой — ручка отвалилась лет пять назад, я её приклеила «Моментом», она держалась криво, и я брала кружку всё равно за бочок. Не выкидывала. Привыкла.
Колька ел, причмокивая. Я смотрела на него. Шестьдесят один год. Седой, как лунь. Усы, которые он отрастил ещё в восемьдесят девятом, на свадьбе у брата, — он тогда сказал «попробую» и больше не сбривал. Глаза светлые, у переносицы — два глубоких морщины-залома. Руки слесаря, чёрные у ногтей, как ни мой.
— Зой.
— Да.
— Я после обеда в гараж. Скоро Серёга подъедет — у него «двойка» барахлит.
— Хорошо.
— Поздно буду.
— Хорошо.
Я допила чай. Помыла кружку. Поставила в сушилку — донышком вверх, как всегда.
Я не знала тогда, что через сорок минут я найду в его старой кожаной куртке — той, в которой он зимой ездит на «Жигулях» в гараж — квитанцию об оплате коммунальных услуг. За квартиру по адресу: улица Чкалова, дом 6, квартира 22.
И что я двадцать восемь лет, оказывается, не знала, где у моего мужа на самом деле второй дом.
Я отнесла куртку в чистку. Так получилось. Колька третьего дня пролил на неё машинное масло — в гараже, у Серёги, рукав целиком в пятне. Я ему сказала: «Сними, отдам в чистку.» Он снял, не глядя. Кинул на стул в коридоре. И ушёл.
Я взяла куртку утром. Перед тем как унести — карманы проверить, по-хозяйски. Я тридцать два года проверяла карманы у его одежды перед стиркой. Не из ревности. Из бытовухи: то чек, то фантик, то болт, то квитанция на парковку. Один раз вытащила его пенсионное удостоверение — он его дома искал три дня.
Из правого внутреннего кармана я вытащила квитанцию.
Сложенная вчетверо, выглаженная карманом, чуть промасленная по сгибам. ЕИРЦ. Сумма — три тысячи четыреста двенадцать рублей. Лицевой счёт — длинный номер. Адрес — улица Чкалова, дом 6, квартира 22. ФИО плательщика — Николаев Николай Петрович.
Я её развернула. Посмотрела. Положила на стол.
Сначала я подумала: у Кольки в Чкалова — гараж. Гаражный кооператив «Восход» — да, там у него гараж. Но за гараж ЕИРЦ не выставляет. И ЖКХ за квартиру — это не за гараж. И «квартира 22» — это не «бокс 22». И фамилия моя, между прочим, тоже Николаева. И в случае чего я бы знала.
Я села на табуретку у стола.
Снаружи, со двора, доносился скрип качелей — наша Стасенька, соседская девочка, лет шести, каталась перед школой. Холодильник гудел ровно, на одной ноте, как гудит у нас уже четырнадцать лет — давно бы поменять, но Колька говорит: «Тянет ещё.»
Я взяла квитанцию ещё раз. Перечитала. Каждую цифру.
Лицевой счёт — открыт восьмого августа девяносто седьмого года. Двадцать восемь лет назад. У меня тогда было сорок два. Колька приходил с работы поздно — на заводе шла модернизация цеха, он за неё отвечал. Я ему гладила рубашки в полпервого ночи.
«Я ему рубашки гладила, — подумала я. — А он на Чкалова, шесть, квартира двадцать два — что делал?»
Я не позволила себе сразу ответить.
Я встала. Сложила квитанцию обратно вчетверо. Положила в карман своего халата.
Потом отнесла куртку в чистку. Заплатила восемьсот рублей. Получила квитанцию. Пошла домой.
«У него вторая семья», — подумала я по дороге. — «Двадцать восемь лет.»
И сама удивилась, как тихо мне это далось. Без слёз, без крика. Без того, чтобы сесть на лавочку у подъезда и завыть. Я шла обычным шагом. Кивнула соседке Тамаре Васильевне у первого подъезда. Купила в киоске «Роспечать» батон и две пачки «Мускатной» — Колька любил «Мускатную». Дома положила батон на стол, колбасу — в холодильник, на её всегдашнюю полку.
И только потом села.
Колька на Чкалова не жил постоянно. Это я понимала. Он ночевал дома — каждую ночь. Ну, почти каждую. Бывали — раз в две недели — командировки. «На завод в Тулу, на смежников, по обмену опытом.» Бывало — «у Серёги в гараже остался, поздно, поеду домой утром». Бывало — «у братишки в Луховицах, у него день рождения, я переночую».
Какие, к чёрту, Луховицы.
Я сидела и считала. У меня хорошая память на цифры — я сорок один год отработала в почтовом отделении, в посылочном окне, мне без памяти было нельзя. Двадцать восемь лет. Двенадцать командировок в год — примерно. По двое суток каждая. Двести семьдесят два дня в командировках. Плюс — «у Серёги», «в Луховицах», «дед заболел, ездил». Ещё, навскидку, дней двести.
Полтора года.
Полтора года из тридцати двух — он жил на Чкалова, шесть, квартира двадцать два.
«А зачем он домой возвращался?» — подумала я. — «Зачем, если у него там — кто-то есть?»
И тут же сама себе ответила. Потому что наш дом — это пенсионный стаж, это совместно нажитое, это Светка, которая до недавнего времени жила с нами и которой нужен был отец. Это дача. Это «у нас всё нормально, я мужик семейный, у меня жена и дочка». Это репутация. Это его братья в Луховицах — они бы не поняли. Это его мама, которая умерла семь лет назад в полной уверенности, что у её Николеньки идеальный брак.
Это всё — для приличия.
А на Чкалова — для души.
«Я тридцать два года, — подумала я, — работала декорацией к его приличной жизни.»
С Колькой я познакомилась в восемьдесят восьмом. Мне был тридцать один. Засиделась — по тогдашним меркам совсем засиделась, на меня уже мама смотрела как на пропащую. Я работала в посылочном окне на Главпочтамте, на Мясницкой. Каждый день — посылки, ящики, бумажная пыль, запах сургуча, очереди до дверей.
Он пришёл забирать посылку для матери — какую-то крупу из деревни, банки с мёдом. Высокий, в синем рабочем халате — с завода прибежал, оказывается, в обеденный перерыв, не успел переодеться. Усы тогда были чёрные. Глаза — те же.
— Девушка, мне на фамилию Николаев.
— Паспорт.
— Вот.
Я выписала. Дала расписаться. Он расписался — крупно, размашисто, как будто на ордене.
— А вас как звать?
— Зоя.
— Красивое имя.
— Спасибо.
— Зоя, а вы во сколько освобождаетесь?
Я подняла на него глаза. У него на щеке была капля солидола — крошечная, не заметил, бежал. Я промолчала. Сказала только:
— В шесть.
В шесть он стоял у служебного входа. С тюльпанами — пять штук, белые с розовой каёмкой, в газете. Привёз меня домой на двадцать первой «Волге», его директорской — он шофёром тогда подрабатывал у себя на заводе. Маме привёз банку мёду из той самой посылки. Мама посмотрела на него и сказала тихо, мне на кухне:
— Зоечка. Этот — серьёзный. Не отпускай.
Через семь месяцев расписались. Через полтора года родилась Светка. Жили в нашей с мамой двушке на Авиамоторной — пока мама была жива. Мама умерла в девяносто пятом, оставила квартиру нам. Колька в ней так и остался — официально, по прописке, по всем документам.
А неофициально, выходит, с девяносто седьмого — там, на Чкалова.
Свадьбы у нас особой не было. Так, посидели в кафе «Маяк» на Авиамоторной — человек двадцать, его брат с женой, мои с работы, мама. Платье я взяла напрокат — белое, в пол, с короткими рукавами. Туфли — свои, лаковые, единственные. Он был в сером костюме, чужом, я не помню, у кого он его одалживал — но костюм был великоват в плечах, и Колька в нём всё время поправлял ворот.
Первые лет пять — я была счастлива. Это я честно говорю, без приукрашивания. Колька приходил с работы — мыл руки, ужинал, играл со Светкой. По выходным — рынок, к свекрови, к моей маме. Раз в год — Крым, в Алушту, в его профсоюзный пансионат. Всё, как у людей.
А в девяносто третьем у нас на заводе — у Колькиного — пришла перестройка. То есть она пришла раньше, но именно в девяносто третьем накрыло цех, в котором он работал. Зарплату задерживали. Он начал ездить на халтуры — то баню кому собрать, то проводку, то «Жигули» подшаманить. Возвращался поздно. С деньгами. С запахом водки иногда, но не пьяный, просто «с мужиками отметили».
— Зой, ну а как иначе? Ты ж знаешь — заплатили, я и не отказался.
— Я и не возражаю.
— Я ж не для себя. Я для семьи.
— Я знаю, Коль.
И я знала. Тогда — знала.
А в девяносто седьмом — теперь, через тридцать два года, я понимаю — что-то у него произошло. Он стал ездить по три ночи подряд. «На объект, далеко, мне дешевле там переночевать.» Тогда же он купил «Жигули» — те самые, на которых сейчас ездит. Тогда же завёл вторую сим-карту — я её увидела случайно, заряжалась в коридоре, спросила: «Это что?» — «А, рабочая, мне второй номер выдали, чтоб с заказчиками».
«А, рабочая», — подумала я сейчас. — «А, рабочая».
Двадцать восемь лет рабочая. Простите.
— Зой, ты сегодня тихая.
Колька вернулся в восемь вечера. Не из гаража. Из «Луховиц», как он сказал. Но сегодня я понимала: ни в каких он не Луховицах. Сегодня он, скорее всего, был на Чкалова, шесть.
— Голова болит.
— Опять? Ты бы к врачу.
— Схожу.
Он сел ужинать. Я разогрела ему котлеты с гречкой. Он ел, не глядя на меня, листая телефон.
— Светка варенье взяла?
— Взяла.
— Как она там?
— Нормально. Лёшка приболел, температурит. Светка с ним второй день дома сидит.
— Ну, ничего, поправится.
Я смотрела на него и думала: какой он сейчас обычный. Какой привычный. Седой человек в треникcах, мой муж, отец моей дочери, дед моего внука. И ничего в нём не изменилось. Ничего. Он, оказывается, всегда был такой — и тогда, когда я думала, что он в Туле, и тогда, когда я гладила ему рубашки в полпервого ночи, и тогда, когда он целовал меня в макушку на пятидесятилетие и говорил «Зой, ты у меня одна».
Одна. Хорошее слово.
— Коль.
— А?
— Ты завтра во сколько встаёшь?
— В семь. У меня на Митинском объект.
— Хорошо.
— А ты чего?
— Просто спрашиваю.
Он пожал плечами и снова уткнулся в телефон.
«Я сегодня не буду, — подумала я. — Сегодня — рано. Я подумаю. Я подготовлюсь.»
И я пошла мыть посуду.
Я думала пять дней.
Эти пять дней я была обычная. Гладила ему две рубашки — для работы, белую и голубую. Сварила борщ. Купила ему «Мускатную». Ездила к Светке — отвезла Лёшке мандаринов и сироп от кашля. Светке не сказала ни слова. Не потому, что хотела скрыть. Потому что мне нужно было сначала самой решить.
На третий день я съездила на Чкалова, шесть. Не подходила к подъезду. Просто проехала мимо, на трамвае. Девятиэтажка, серая, конца восьмидесятых. Под окнами двадцать второй квартиры — третий этаж, второй подъезд — стоял старый, выцветший детский велосипед, привязанный цепью к лавке. Велосипед мужской, лет на десять. Заброшенный — спущенные шины.
«Сын», — подумала я.
И не заплакала. Просто отметила про себя: значит, сын. Лет, видимо, между десятью и двадцатью. Может, и старше — велосипед заброшен. Может, и моложе — велосипед мог быть старшего, переходящий.
Я вышла на следующей остановке, перешла на тот же трамвай в обратную сторону, поехала домой. Купила в киоске у дома пачку «Тайги» — Колька любил «Тайгу», иногда чай у нас был «Тайга». Дома положила в шкафчик.
«Я ему чай по-прежнему буду покупать, — подумала я. — Ещё неделю. Чтоб он ничего не заметил.»
На четвёртый день я поехала к юристу. Не к нашему семейному — у нас никакого семейного и не было, у нас вообще никакого не было. Я пошла по объявлению, какие висят в подъездах: «Юридические консультации. Развод. Раздел имущества. Первая консультация бесплатно.»
Юрист сидел в подвале на Авиамоторной, в кабинете два на три. Молодой парень, лет тридцати, в очках, на столе — пластиковая корзинка с печеньем «Юбилейное».
— Что вас привело?
— Развод. И раздел.
— Стаж брака?
— Тридцать два года.
Он кивнул, начал записывать.
— Имущество совместное?
— Квартира на Авиамоторной — наша. Двушка. Машина — «Жигули» девяносто седьмого года, копейки. Дача — шесть соток в Бронницах. Сберкнижка моя — двести тысяч. Сберкнижка его — не знаю, надо запрашивать.
— Запросим.
— И ещё. — Я сглотнула. — У него, по моим данным, есть вторая квартира. По адресу: улица Чкалова, шесть, квартира двадцать два. Я не знаю, на чьё имя оформлена. Но платит за коммуналку он — я квитанцию нашла.
— Запросим выписку из ЕГРН. Тысячу рублей, через два дня будет.
— Хорошо.
— Что-то ещё?
— Я думаю, что у него там вторая семья. Двадцать восемь лет.
Он на секунду остановил руку с ручкой. Посмотрел на меня. Сухо, без сочувствия — за что я ему была благодарна.
— Бывает. Доказательства нужны?
— Мне — нет. Мне для развода — не нужны?
— Для развода — нет. У нас в России развод даётся без оснований. Достаточно вашего заявления. Для раздела — тоже не нужны, имущество делится поровну независимо от причин развода. Но если он там скрывал имущество — это нам пригодится.
— Хорошо.
— Сколько вам лет, простите?
— Шестьдесят три.
— Работаете?
— Пенсионерка. Подрабатываю в почтовом отделении, на полставки.
— Здоровье?
— Сносное.
— Дети?
— Дочь, тридцать три года, замужем. Внук Лёша, четыре года.
— Дочка в курсе?
— Нет.
— Будете ставить в курс?
Я подумала.
— Поставлю. Но потом.
Он кивнул.
— Тогда так. Через два дня жду вас с распечаткой ЕГРН. И — подумайте, нужно ли вам мирное соглашение или сразу в суд. Мирное — быстрее, недели две. Суд — три-четыре месяца.
— Я подумаю.
Я заплатила полторы тысячи за консультацию и вышла на улицу. Шёл мокрый снег. Я подняла капюшон.
«Двадцать восемь лет, — подумала я. — Я двадцать восемь лет, оказывается, прожила в декорациях.»
На пятый день я выписку получила.
Квартира на Чкалова, шесть, квартира двадцать два — оформлена на Николаева Николая Петровича. Дата приобретения — четырнадцатого октября девяносто седьмого года. Куплена по договору купли-продажи. Площадь — пятьдесят четыре квадратных метра, двухкомнатная.
Совместно нажитое имущество. Моя половина.
Я положила выписку в папку, которую купила специально — голубую, картонную, на завязках. Туда же положила квитанцию ЕИРЦ. Туда же — копию свидетельства о браке. Туда же — выписку по нашей с Колькой сберкнижке, общей, на которой лежало триста двадцать тысяч.
Папка получилась тоненькая. Тридцать два года уместились в восемь листов.
В тот же вечер, в восемь, Колька вернулся.
— Зой! Я дома.
— Иди ужинать.
Он зашёл в кухню, сел. Я поставила перед ним тарелку с борщом — без сметаны, он любил без, со ржаным сухариком. Сама села напротив. Без тарелки. Передо мной лежала папка.
— Это что?
— Открой, Коль.
Он посмотрел на меня — впервые за неделю по-настоящему посмотрел. У него глаза, когда он напрягается, становятся узкие. Они стали узкие.
— Зой.
— Открой.
Он открыл. Сначала увидел квитанцию ЕИРЦ. Потом — выписку из ЕГРН.
Я увидела, как у него на виске задёргалась жилка. Я её, эту жилку, знаю — она у него начинает дёргаться, когда он врёт. Дёргалась она у него много раз. Я только теперь поняла, что — много раз.
— Зой, это не то, что ты думаешь.
— Что ж это, Коль?
— Это... это я брату помогал. Лёньке. Он в девяносто седьмом сидел без жилья. Я ему оформил, помог, оплачивал. А потом он съехал — а квартира на мне осталась. Я её сдавал, в счёт коммуналки только, чтоб не висела.
— Лёньке.
— Лёньке.
— А Лёнька твой в девяносто седьмом, Коль, жил в Луховицах с женой Тоней. И сейчас живёт с женой Тоней в тех же Луховицах. И никогда — никогда, Коль — он мне на семейных праздниках ни словом не обмолвился, что ты ему квартиру оформлял.
Колька молчал.
— Я ему завтра позвоню. И спрошу.
— Зой. Не звони.
— Тогда не ври.
Он медленно положил квитанцию на стол. Провёл по ней пальцем.
— Зой. Это сложно.
— Тридцать два года сложно. Я знаю.
— Я тебя не бросал. Я тебя никогда не бросал.
— Я знаю, Коль.
— Я с тобой жил. Я тебя любил. Я и сейчас тебя люблю.
— Угу.
— Просто... так получилось.
— Сколько ему?
Колька дёрнулся, как от тока.
— Кому?
— Сыну. Велосипед под окном видела. Брошенный. Лет десять стоит, наверное.
— Лёшке двадцать семь.
«Лёшке», — повторила я про себя. — «Двадцать семь. Двадцать семь, Коль. Старше моей Светки на шесть лет... нет, моложе на шесть лет. У моей Светки сейчас Лёша четырёхлетний. А у тебя — Лёша двадцатисемилетний. И они тёзки. Какая ирония, Господи.»
— Как её зовут? — спросила я.
— Кого?
— Жену твою. Вторую.
— Зой...
— Как зовут, Коль.
— Ирина.
— Хорошо.
Я кивнула. Закрыла папку. Завязала тесёмки — аккуратно, бантиком, как привыкла на работе.
— Я подаю на развод, Коль. Раздел будет полным. Половина всего — моя. В том числе половина квартиры на Чкалова.
— Зой!
— Ты можешь договариваться по-хорошему — мирное соглашение, две недели и всё. Можешь по-плохому — через суд, четыре месяца. Решай.
— Зой, ну подумай!
— Я думала, Коль. Пять дней.
— Тридцать два года!
— Двадцать восемь из них, — сказала я, — я думала, что нас двое. А нас, оказывается, было трое. И я последняя об этом узнала.
— Ну пойми, Зой. Я не мог. Я как разорванный был. И тут — семья, и там — семья. Я не знал, как...
— Знал, Коль. Ты тридцать два года прекрасно знал, как.
Я встала. Взяла свою кружку с приклеенной ручкой. Налила чаю. Села обратно. Пила.
Он сидел, опустив голову. Перед ним стыл борщ. Сухарик, который он только что собирался намочить, лежал рядом с ложкой.
— Зой. Ты меня выгоняешь?
— Я тебя не выгоняю. Я тебя отпускаю. К Ирине твоей. На Чкалова, шесть, квартира двадцать два.
— А я там не могу. Я не могу.
— Почему?
Он замолчал. Потом, тихо-тихо, сказал:
— Ирина умерла. В январе. Онкология. Я её три года водил по больницам. Я думал — выкарабкаемся.
Я поставила кружку.
«А, — подумала я. — Вот оно что. Вот почему он эти полгода сюда ездит как привязанный. Вот почему квитанция в куртке — он один платит, нет уже никого там. Вот почему ему вдруг понадобились мои гладильные рубашки и моя пшённая каша.»
— А Лёшка? — спросила я.
— Лёшка взрослый. Он отдельно живёт. Он на меня смотреть не может — он маму свою хоронил, он считает, я её довёл.
— Чем?
— Тем, что не уходил от тебя. Она тридцать лет ждала, что я уйду.
«Ждала, — повторила я про себя. — Тридцать лет ждала. Бедная Ирина. Я тебе сочувствую — серьёзно. Ты, оказывается, тоже жила в декорациях. Только в декорациях другого спектакля.»
— Коль.
— Что.
— Мне это не меняет. Совсем. Я подаю на развод. Половина — моя. И на Чкалова — половина моя.
— Зой, у меня там Лёшка иногда живёт. Сын мой.
— Лёшка взрослый, Коль. Лёшка пусть как все взрослые — берёт ипотеку, снимает, как-то выкручивается. А ты мне за тридцать два года декораций должен полквартиры.
Он опустил голову ниже. Я увидела, как у него в седой макушке появилось маленькое тёмное пятно — седина не закрашивала, у корня волосы ещё были тёмные. Я тридцать два года смотрела ему на эту макушку. Когда он чинил электричество, наклонившись над розеткой. Когда раскладывал на полу свои инструменты. Когда подвязывал помидоры на даче.
«А ведь любила, — подумала я. — Господи, как же я его любила.»
Но это уже было всё равно. Кружка моя с приклеенной ручкой стояла перед ним на столе, рядом с его остывшим борщом. Я смотрела на неё. Видела трещинку в том месте, где «Момент» не прихватил до конца.
— Коль, — сказала я. — Ты борщ доешь. И уходи к Лёше. На Чкалова. Сегодня. Завещаю чисто. Вещи свои потом заберёшь, когда меня дома не будет.
— Зой.
— Доедай, я сказала.
Он молча взял ложку. Опустил в борщ. Стал есть.
Я сидела напротив и пила чай из кружки с приклеенной ручкой. Дочерпала. Помыла. Поставила в сушилку.
Снаружи, со двора, было слышно, как кто-то заводит машину. Долго не заводилась — стартер выл, выл, и наконец схватилась. Кто-то поехал. Часы тикали. Холодильник гудел. Всё было как всегда. Только нас за столом было — двое. И мы оба знали, что больше нас за этим столом не будет.
Прошло восемь месяцев.
Развод оформили в апреле. Колька на мирное соглашение пошёл сразу — без суда. Видимо, понимал: если в суде, я мужественно расскажу про Ирину и про тридцать лет, и про папку. Не хотел публичности. Я бы и так не рассказала — не для того я это всё затеяла, чтобы перетряхивать его перед посторонними. Но он не знал.
Квартиру на Чкалова мы продали. Поделили пополам. Я свою половину — два миллиона двести — положила на отдельный счёт. Не тратила. Просто пусть лежат. Подушка.
Квартиру на Авиамоторной он мне оставил всю. «За тридцать два года, — сказал. — Хоть это.» Не стала отказываться. Взяла.
Дачу в Бронницах — отдал тоже мне. Сказал: «У меня сил уже на грядки нет.» Я кивнула. Дачу оставила. Езжу туда летом. С Лёшкой нашим, четырёхлетним. Он там копается в песочнице, которую я для него поставила, а я подвязываю помидоры. Точно так, как Колька подвязывал.
Светка узнала через месяц. Я ей рассказала всё — сухо, по делу. Светка плакала. Сказала: «Мам, ты герой.» Я ей ответила: «Не герой, Свет. Я просто немолодая женщина, которая устала быть умной задним числом.»
С Колькой Светка три месяца не разговаривала. Потом он позвонил, попросил прощения, попросил видеть Лёшку. Светка дала ему второй шанс — не за себя, а за внука. «Дед — он дед, мам. Лёшке нужен дед.» Я ответила: «Конечно. Дед — он дед.»
Колька теперь живёт на Чкалова не один. С сыном Лёшей-старшим, которого я в глаза не видела и не хочу видеть. Они там вдвоём — два вдовца, по сути. Один потерял мать, другой — Ирину. Третья — я — для них вне рамок. И слава Богу.
Иногда — раз в две недели — Колька приходит к нам, посмотреть на маленького Лёшку. Я в эти дни ухожу. К соседке Тамаре Васильевне, на чай, на её бесконечные «А вы слышали — у Куликовых-то...» Сижу часа два. Возвращаюсь — Колька уже ушёл. На столе обычно стоит банка варенья, которую он принёс маленькому Лёшке. Покупное. Из «Пятёрочки». Я его на полку ставлю — не выбрасываю. Лёшка-маленький его лопает с булкой.
Я не злюсь. Я просто живу мимо.
В этот вечер я сижу одна на кухне. На столе — кружка с приклеенной «Моментом» ручкой. Та самая. Колька её, кстати, забыл забрать — она моя по жизни, моя по факту, моя по тридцать двум годам.
Я держу её. Чай — «Тайга», который я перестала покупать. Это последняя пачка из шкафчика — нашла, доедаю. Запах знакомый — лесной, горьковатый.
«А ведь Ирина, — думаю я, — тоже, наверное, любила „Тайгу“. Кольке кто-то её приучил. Не я. Я-то всегда обычный чёрный пила.»
Двадцать восемь лет, оказывается, я в собственном доме пила его «другой» чай.
Я допиваю. Встаю. Подхожу к раковине. И тут — в первый раз за всю эту историю — ручка моей кружки отваливается окончательно. Просто хрустит «Момент», старый, иссохший, — и ручка остаётся у меня в пальцах. Кружка падает в раковину. Не разбивается. Просто стоит на дне, без ручки, белая, обычная.
Я смотрю на неё. Долго.
Потом достаю кружку из раковины. Кладу её в мусорное ведро — целую, не разбитую. Кладу аккуратно, дном вверх, как ставила в сушилку.
Ручку — тоже выбрасываю.
«Тридцать два года клеила, — думаю я. — Хватит.»
Иду в коридор. Достаю из шкафа новую кружку — простую, белую, без надписей, купила в «Икее» месяц назад. Возвращаюсь на кухню. Ставлю на стол. Наливаю в неё кипятку, заварки.
Сажусь. Пью.
За окном идёт дождь. Тихий, апрельский. Где-то у соседей за стеной смеётся телевизор — «КВН», что ли, идёт. Холодильник гудит на одной ноте — четырнадцать лет. Завтра, думаю, надо его наконец поменять.
Жизнь длинная. Я в неё, оказывается, только сейчас вошла. В шестьдесят три. Не страшно. Просто непривычно.
Я допиваю чай. Мою кружку. Ставлю в сушилку — донышком вверх.
Иду спать.