Статья была опубликована в информационно-практическом журнале «Охраняется государством», выпуск №1/2024.
Живопись и архитектура в нашем наследии имеют сильнейшее влияние как на мировоззрение отдельного человека, так и на культуру в целом. Эти два искусства создают образ Родины, который, возможно, различен в сознании разных людей, но при этом всех нас объединяет. Как мы чувствуем «своё родное», определимо ли оно или неуловимо? На эти непростые вопросы мы искали ответ вместе с постоянным собеседником «ОГ», тележурналистом, публицистом Феликсом Разумовским.
– Феликс Вельевич, мы часто говорим: «пейзаж Родины», «образ Родины». А правомерно ли вообще употребление таких слов? Ведь у всех свой пейзаж и образ в голове. У одних они – от Левитана и Саврасова, у других – от картины ревущей домны или космических запусков. Существует ли единое коллективное сознательное, а может быть, бессознательное – в определении образа Родины?
– После картины, которую мы недавно наблюдали в районе пограничного перехода Верхний Ларс, наверное, и правда, единого ответа на этот вопрос нет. Думаю, что в реальной культуре, в которой мы пребываем сегодня, эта тема размыта и даже, будем честны, почти неразличима. Впрочем, та самая «средняя температура по больнице» и тут мало что проясняет.
В постсоветской России мы имеем дело с мозаикой культурных миров, которые подчас даже не сообщаются. Сословий нет, классовая структура аморфна, но есть разные культурные среды, настолько разные, что они друг другу совершенно не интересны. Взять хотя бы близкую мне как человеку телевизионному информационную тему. Да сегодня в домах сплошь и рядом просто нет так называемого «ящика». Вообще нет. То есть основной регулируемый системой поток образов и смыслов идёт мимо этих людей. Они «подключены» к иным трансляторам, предпочитают иной контент, зачастую наполненный прямо противоположным содержанием. И не просто содержанием, но – другим духом. Так что общая ментальность или «коллективное сознательное» осталось далеко позади.
В этом культурном бульоне (наверное, это определение более точно, чем «мозаика») можно найти всё что угодно. А главное – там нет иерархии. Иерархии смыслов, ценностей, что характерно и принципиально важно для зрелой высокоорганизованной национальной культуры. Мы же почти привыкли к культурной комплиментарности. Тут с «образом Родины» большие проблемы. Для кого-то это просто «комфорт и безопасность»…
– Тем не менее, лет 10 или 15 назад, помнится, было социологическое исследование на тему образа Родины. Людей спрашивали, каким они его видят, с чем он у них ассоциируется. Большинство называли – простор, лес, реку, храм, иногда какое-то животное. В общем, рисовали словами картину Нестерова «Видение отроку Варфоломею»…
– Помню, как-то снимали мы нашу программу в Суздале и обратили внимание на любопытное обстоятельство. Местные любители пива, закупив напиток, не потребляли его поблизости, у гастронома, а давали себе труд обойти Гостиный двор, зайти с тыла… Дабы с речного обрыва лицезреть замечательный вид на кремль, собор, на заливной луг за рекой… Там, на обрыве, стояла скамейка, вокруг которой земля на вершок была усыпана пробками от бутылок. То есть русский человек даже пиво рано утром предпочитает выпить, созерцая красоту русского пейзажа. Некоторое время спустя я обнаружил, что этот вид сто с лишним лет назад был запечатлён на фотографии Прокудина-Горского (с тех пор вид не изменился). Вот так, впору назвать сие живым проявлением связи времён.
Это рассуждение, при всей своей забавности, в общем-то, довольно существенно. С другой стороны, в том же Суздале можно найти пример прямо противоположный. В советское время здесь решили создать масштабный туристический центр. И задача изначально ставилась так: найти место, чтобы этот новый центр не было видно. Потому что всё, включая начальство, отдавало себе отчёт: преемственность в архитектуре ушла в прошлое. Что бы ни построили в уникальном историческом городе, его облику, его красоте будет нанесён непоправимый урон. «Образ Родины» в ХХ веке мы сохранить не смогли.
Практика постсоветского времени только подтвердила реальность этой коллизии. Коммерческое строительство 90-х в том же Суздале «с размахом» копировало элементы «старины», своеобразно понимаемого «русского стиля», заказчики стремились не нарушить, не испортить, все хотели «как лучше». Что обернулось невероятным дурновкусием и даже пошлостью. Люди новой эпохи в большинстве своём обнаружили полную несостоятельность в понимании природы той красоты, к которой стремились привлечь своих клиентов.
Между тем, в Суздаль едут и едут наши соотечественники. Они ищут здесь не только экзотику и забавы, но и «простор, лес, реку, храм»… Ищут Родину. У большинства из нас есть общее подсознательное стремление к её, Родины, «идеальному» образу. Нам это почему-то нужно, важно, без этого жизнь представляется неполной, ущербной, а временами приобретает характер проклятия…
– Но при этом существует же некое идеальное представление о Родине, её образ. Какова здесь роль живописи? Она создаёт представление о русском пейзаже – или фиксирует его?
– Тут надо начинать издалека. Был Русский мир, его первопрестольная столица… Государь Пётр Алексеевич решил поставить на этом крест и создать новую жизнь, новый народ, на новом месте. На низких заболоченных островах невского устья. Здесь царём-демиургом назначено быть Парадизу, по-французски Раю, месту блаженства. Главный символический элемент этого нового мира – корабль, как на известной гравюре Зубова: паруса, мачты, снасти… Не храмы на холмах, не купола с крестами, а водная гладь и на ней – корабль!
Долгое время даже на главной площади петровского Парадиза – Троицкой – был большой пустырь, на нём – деревянная церковь, кабак «Аустерия» и невысыхающая лужа. Вот что пришло на смену завораживающей картине древнего стольного града. Иными словами, Русский мир разделился: старая Россия и новая, кстати, долгое время существовавшая только в воображении своих создателей. Пройдут десятилетия, прежде чем Петра творенье приобретёт «стройный, строгий вид». За это время здесь как-то устроится, осядет приобщённая к европейской культуре русская элита: дворянство, бюрократия, люди науки, литературы, искусства. Которые довольно быстро забудут тот мир, который покинули.
И началось долгое блуждание в поисках Родины. В поисках утраченного Града, смысла, образов. И в этих поисках колоссальная роль принадлежит русской живописи. Причём в чём-то даже большая, чем роль русской литературы. Русская живопись, начиная с Саврасова, Левитана, – это открытие того мира, который когда-то был отвергнут. Но это открытие произошло поздно… Увы, очень поздно. Картина Левитана «Владимирка» – это 1892 год, «Над вечным покоем» завершена в 1894 году… Это далеко не всё, открытия продолжатся. Во время Первой мировой войны появляется знаменитая работа Евгения Трубецкого – три очерка о русской иконе: «Умозрение в красках» (1915), «Два мира в древнерусской иконописи» (1916) и «Россия в её иконе» (1917).
Вот так перед людьми новой России открылась неведомая им страна. Со своим мирочувствием, великой культурой и самобытным художественным языком, которым транслировались наши главные смыслы. «Образ Родины» в том числе. И мы об этом почти ничего не знали! Ни об образах Русской земли, ни о древних иконах, превратившихся в чёрные доски. То есть мы стали узнавать про себя очень важные вещи очень поздно. И это не смогло, не успело укрепить нацию, её сознание… Не смогло излечить от русского нигилизма, революционного духа. Главное испытание русской жизни – войну и революционную смуту – мы встретили в состоянии нигилистического помрачения.
Зачем Родина, если есть «четвёртый сон Веры Павловны»?.. Если русская интеллигенция одержима демиургическим стремлением «переделать всё». Чтобы всё вокруг было новым. «Зачем вы рисуете несудоходную реку?» – спрашивали неутомимые народники художника Константина Коровина на этюдах…
– А почему именно это поколение художников оказалось так чувствительно и восприимчиво к образу Родины? Почему именно Саврасов, Левитан, Нестеров? До них разве не было талантливых мастеров, которые могли бы это заметить, почувствовать?
– Явление должно созреть, художественное явление в том числе. Во-первых, нужно было освободиться от академического канона. Во-вторых – от «освободительного канона», от стремления видеть, говорить и писать только о мерзостях жизни. Последнее относится к передвижникам. Среди них есть мастера первого ряда – почти гении, например, Перов. Хотя он и пишет почти карикатурный «Крестный ход на Пасху», но его, как всякого большого художника, искусство избавляет от плена упрощённых идей. На его полотнах появляется сочетание на первый взгляд несоединимого, это взращивает христианская культура: сочетание скорби и радости. Картина «Тройка» тут особенно показательна…
Так вот, преодолеть каноны было непросто. Кстати – то же и в литературе. Когда Лесков попробовал писать и говорить по-своему, «нелиберально», ему сразу показали, кто управляет литературным процессом. Когда друг Левитана Чехов начал печататься, современники стали допытываться у него: какие идеи он утверждает, за что борется? То есть просто быть художником считалось в русском обществе чем-то определённо предосудительным! И надо было обладать поистине громадным дарованием и твёрдостью, чтобы избежать накатанной колеи.
Здесь наших великих пейзажистов ожидало открытие историческое. Открытие основы того, забытого Русского мира, той Родины, которую искала русская культура весь XIX век. Этой основой оказалось русское рукотворное, окультуренное пространство, образ Русской земли. Поразительна судьба этого открытия, в ХХ веке оно было снова предано забвению. В ХХ веке мы снова, ещё более безоглядно и безжалостно, строили новый мир – очередной, на этот раз советский рай. Об этом очень точно написал Андрей Платонов в «Котловане». Написал о простом мужике Елисее. Как он «изредка останавливался на месте и оглядывал пространство сонными опустевшими глазами… но родина ему стала безвестной, и он опускал вниз затихшие глаза».
Только вот какая штука: картины Саврасова и Левитана продолжали висеть в музеях страны. А репродукция «Золотой осени» – в каждой второй советской столовой. Прибавим к этому классическую русскую литературу и живые русские пейзажи, некогда вдохновившие наших пейзажистов. А потому по мере того, как «сдувалась» идеология, возвращалось чувство Родины. Увы, не для всех, мы об этом начали наш разговор. Однако и ваши вопросы возникли, без сомнения, не на пустом месте. Ведь недаром выставка Левитана несколько лет назад в «Новой Третьяковке» произвела такой фурор. Многие понимали: сюда надо идти, это надо видеть.
– И всё же: эти художники осознанно воплощали эту идею? Почему Кустодиев, Левитан, Нестеров, Борисов-Мусатов выбрали такой образ Родины? Ведь вокруг них была и другая Россия – городская, индустриальная, наконец, военная.
– Что касается Борисова-Мусатова – да, это было действие преднамеренное. Но я бы не ставил его в один ряд с Левитаном. Дело не в масштабе художественного дарования. Дело в мирочувствии. У Борисова-Мусатова вся окружающая жизнь вызывала нравственную тошноту. Поэзии Русской земли он не чувствовал. Поэзию природы – да, несомненно. Так что он вполне осознанно создавал свой иллюзорный мир, наполненный призраками. Это обычный способ бегства от реальности.
Но в случае с Левитаном мы имеем дело с абсолютно другим явлением. Он никуда не бежал. Он почувствовал, увидел, что в культуре России существует возможность разговора, передачи смыслов – с помощью пространственных образов. Что если ты напишешь широкую дорогу, исхоженную, истоптанную, которая ведёт неизвестно куда, то это будет один образ. И вполне определённое высказывание о русской судьбе. А если изобразишь извилистую тропинку, которая ведёт к освещённому солнцем храму, – это уже совсем, совсем другой образ и смысл.
В основе такого «пейзажного мышления» – давняя библейская традиция. В поэтических книгах Ветхого и Нового Завета можно встретить множество образов природы: образы неба, солнца, земли, древа… Так проще и яснее говорить о вещах неизречённых, духовных. Так вот, продолжим тему дороги. Символические дороги бывают разные: есть «путь пространный» и есть «прискорбная тесная стезя». В духовном смысле «путь пространный» или, по-другому, «вселюдский путь» – это путь толпы, изображённая Левитаном Владимирка. Это безликий поток, в котором растворяется личность. Это несвобода! Это путь, который ведёт к торжеству зла и погибели. Вот о чём пророчествует левитановский пейзаж. О «вселюдском пути», который равносилен «беспутью».
Эта тайна России открылась Левитану через пространство. Художник нашёл способ «разговорить» пространство Русской земли средствами искусства Нового времени.
Редкую возможность понаблюдать за работой пейзажиста имели зрители на упомянутой выставке. Там были выставлены хранящиеся в частных коллекциях эскизы к картине «Над вечным покоем». Первый шаг – этюд, написанный на озере Удомля. Затем Левитан начинает это пространство трансформировать, пространство озера приобретает иное звучание, появляется ощущение «моря житейского». На переднем плане пейзажа, на косогоре, ставится церковь, которой в реальности там не было. Так возникает образ Церкви, корабля спасения, бороздящего пространство моря житейского…
– Эти открытия были осознаны и поняты современниками?
– Музыка, живопись не требуют вербального комментария. Картине, тем более пейзажу, не нужен «словесный» перевод. Другое дело, что искусствоведческая рефлексия способна значительно расширить зону культурного влияния. Однако для такой работы уже практически не было времени: Левитан умер в 1903 году. Ну а в советскую эпоху, в пору партийности искусства, не только литературы, говорить о пространственной символике левитановских картин было невозможно. Ни один искусствоведческий труд не касался подобных тем. Рассуждали о композиции, красках, о чём угодно, но только не о главном – не о смыслах.
Зато хорошо знавший Левитана художник Михаил Нестеров очень верно назвал «Владимирку» историческим пейзажем. Развивать эту мысль Нестеров не стал, в то же время дал понять современникам, что тут не просто настроение, не красота сама по себе. Если бы в наше постсоветское время мы озаботились национальным самопознанием, мы бы ухватились и за Левитана, и за Нестерова. Но мы занялись совсем другим. Только в последние годы поставлен вопрос о национальной идентичности, культурном коде. Бог даст, придёт время призвать на помощь русское искусство и русских художников.
– Были ли у «Левитана со товарищи» последователи среди советских и постсоветских художников, те, кто почувствовал это устройство Русского мира и Русской земли, кто нашёл этому художественное выражение? Была ведь целая плеяда литераторов и художников, двинувшихся в этом направлении в 1960-е годы, кстати, тогда же именно они приняли участие в создании Общества охраны памятников.
– Возродить порушенную традицию в искусстве, тем более в отрыве от жизни, практически невозможно. В 1960-е годы появилась тревога. Возникло понимание того, что происходит что-то непоправимое, ужасное, что мы лишились и лишаемся чего-то очень важного. Но до историософии русской трагедии и художественных эпопей дело не дошло.
Деревенская проза говорила об упадке деревенской жизни. Писатели-деревенщики, в сущности, прощались с умирающей крестьянской Россией… Иной раз открыто призывали к опамятованию. Фёдор Абрамов, к примеру, в 1979 году публикует письмо землякам в «Пинежской правде» – «Чем живём-кормимся». Потом его перепечатали в «Правде». «Чувствуете ли вы ответственность за запущенное хозяйство?» – спрашивал писатель жителей своего родного села Вёркола на виду у всей страны, где были тысячи, десятки тысяч таких веркол… Что тут скажешь? О наивности автора, об очевидных проявлениях советской психологии говорить не хочется.
К тому, над чем мы теперь размышляем, к языку национальной культуры и образам Русского мира, можно приобщиться тремя разными путями. Первый путь – если ты находишься внутри живой традиции. Той традиции, благодаря которой народ-художник осваивал и окультуривал свою землю. Второй путь доступен национальным гениям. Левитан тому пример. Третий путь предполагает немалые интеллектуальные усилия, позволяющие вникнуть и познать то, что утрачено.
Первый путь для нас сегодня практически исключён. Мы подошли к рубежу, когда носителей подлинной русской православной культуры уже попросту нет в живых. Между тем и гении вызревают отнюдь не в культурном вакууме. Остаётся третий путь. Одолеть его не так-то просто, политтехнологические ухищрения не помогут, скорее наоборот. Официальный патриотизм тем более. Выскажу мысль совершенно непопулярную: после всего того, что мы учинили на своей земле, возвращение утраченной Родины нам придётся отстрадывать.
– Какую роль в этом пространстве играет архитектура?
– Подлинную русскую архитектуру можно правильно воспринять, только если она является одним из средств (часто – важнейшим) в оформлении русского пространства. На эту тему в нашей истории найдутся факты особенно красноречивые. Как, например, строительство в речной пойме при впадении реки Нерль в Клязьму знаменитого ныне храма Покрова. Для его строительства в столь неудобном месте пришлось возводить и укреплять искусственный холм. Хотя вокруг не было недостатка в удобных для строительства местах. Тем не менее, общий замысел оформления пространства Владимирской земли требовал именно такого решения. Устроитель Державы князь Андрей Боголюбский хотел украсить и освятить не только стольный град, а как бы всю землю. Вдоль водного пути по Клязьме он создал великолепный художественный ансамбль. Белокаменные сооружения столицы, Успенский собор, Золотые ворота стали частью этого ансамбля.
Когда в 1970-е годы рядом с церковью Покрова на Нерли (почти вплотную) поставили опору ЛЭП, произошло нечто чудовищное. Демонстративное, грубое попрание образа Родины. Когда мы так относимся к своей земле, мы перестаём быть русскими, единым народом. Конечно, этот пример относится ещё к советским временам, так сказать, к прошлому веку. К тому же относительно недавно железную опору разобрали, однако в нашем отношении к Русской земле принципиально ничего не изменилось. Этого не скроешь, это видно по тому, как мы живём, что и как делаем. Об этом на каждом шагу свидетельствуют высокие глухие заборы из профнастила, человейники Москвы… Перечислять можно бесконечно.
Кажется, ещё немного – и образ Родины можно будет увидеть только на полотнах русских пейзажистов. Если кому-то из соотечественников будет важна эта встреча. Если пространственное одичание не станет всеобщим. В чём трудно усомниться, сталкиваясь, например, с такой ситуацией, которая сложилась в городе Тихвине. Там сохраняется старинный дом, в котором родился и вырос композитор Римский-Корсаков. Дом стоит на берегу реки, и из его окон, с балкона мезонина, открывается замечательный вид на Тихвинский монастырь. А перед домом, буквально в трёх метрах от фасада, воткнут уродливый железобетонный столб освещения, к которому тянутся провисающие провода. Тихвинский музей Римского-Корсакова не единожды обращался к всемогущим владельцам электрического хозяйства, даже судился с ними, сотрудники музея пытались объяснить, что этот вид с балкона – национальное достояние. Но столб так и стоит до сих пор.
– С практической точки зрения – имеет ли смысл выявлять и охранять места, в которых писались важные для нашей культуры пейзажи, отмечать их памятными знаками?
– Безусловно. Если мы хотим сохраниться как народ и как нация. Если от разговоров о традиционных ценностях перейдём к делу. К возрождению национального сознания, русского мирочувствия. Возрождение для нас – это во многом возвращение из «страны далеча» в родной дом, на родную землю, на Родину. Притча о блудном сыне – как раз про нас, от этого не уйдёшь… И потому все культурные ресурсы, которые могут помочь такому возвращению, грех не использовать.
Возвращение, как правило, начинается со встречи. Стало быть, нам пора сформировать пантеон мест, в которых нашим художникам открылись образы Русской земли. Оказавшись в таком месте, бережно и деликатно музеефицированном, люди смогут приобщиться к той традиции, о которой мы говорили. Этим заповедным местам, назовём их так, должно придать высший национальный охранный статус.
Пока таких мест крайне мало, могу припомнить только одно – поленовский музей на Оке. В каком-то смысле ещё и левитановский Плёс. Всё. На берегу озера Удомля, запечатлённом в «Над вечным покоем», стоит памятный камень. А вдали возвышаются градирни Калининской АЭС. И с музеем Левитана в деревне Городок, где создавалась «Владимирка», ничего не вышло. Сожгли музей.
Отдельная тема – возрождение русской архитектурной школы. На этом пути стоят насаждаемые «хозяевами жизни» идеи «урбанизма» и архитектурный дизайн, подменивший собой всё то, что когда-то было на попечении зодчества. Именно в обездушенном, расчеловеченном урбанистическом пространстве возникает ощущение утраты образа Родины и родной земли. Это как лишиться возможности говорить на русском языке и перейти на эсперанто. Подобный эксперимент на наших глазах ставится над пространством Русской земли. Прямое и бесстрастное свидетельство того, что с нами происходит.
Беседовали Евгения Твардовская, Константин Михайлов