Ночь со свитой звезд (Эдвард Роберт Хьюз, 1912 г., Бирмингемский музей и художественная галерея)
Темноволосая и в тёмном одеянии, Ночь скользит по небу, убаюкивая младенца и разбрасывая в воздухе маки, которые превращаются в стаю золотых птиц.
К складкам платья Ночи льнут херувимы.
Всё здесь происходящее — движение на бесшумных крыльях.
И кажется, будто позади Ночи, чуть скрытая от нашего взора, следует ещё одна фигура — точно такого же размера, как и она сама.
Ночь и Сон (Эвелин де Морган,1878, De Morgan Centre)
Для Ночи не редкость путешествовать в сопровождении спутника.
Эвелин де Морган изображает две андрогинные фигуры, кружащиеся в небесном вихре.
Ночь ведет за собой Сон, укрывая его своим покровом, в то время как он рассыпает дождем маки — символы, олицетворяющие одновременно и сновидения, и смерть.
Небо здесь не кажется темным, однако Ночь словно бы держит на весу плащ, символизирующий ночное небо; глаза у обеих фигур закрыты.
Ночь ведет нас за собой, оберегая, а нам остается лишь вторить её движению.
Дух Ночи (Констанс Филлотт, 1905)
Зачастую Ночь предстает в женском обличье, и в этом образе ощущается некая защита — словно мать укладывает своих детей спать.
Однако из-за царящей темноты и глубоких, насыщенных тонов одеяний возникает и легкое ощущение угрозы.
Ночь укрывает и окутывает, она погружает нас в беспамятство, а маки служат напоминанием как о снах, так и о смерти.
Летучие мыши, сопровождающие Ночь на картине Филлотт, вовсе не внушают чувства покоя или безопасности.
Сама же Ночь здесь больше напоминает Смерть, готовую поглотить спящую молодую женщину.
Луна и Сон (Симеон Соломон, 1894, Галерея Тейт)
Когда Ночь и Сон появляются вместе, они нередко предстают в образе влюбленных.
На полотнах Симеона Соломона фигуры Сна и Ночи нередко тесно переплетены, напоминая любовников, встретившихся под покровом ночи и связанных воедино темнотой.
Возможно, именно безопасность, которую дарит мрак, позволяет любви — будь то любовь, одобренная обществом, или запретная — проявиться, выразиться и раскрыться во всей полноте, чего невозможно было бы сделать при свете дня.
Ночь создает условия, при которых могут происходить события и открываться взору вещи, которые в иное время не встретили бы одобрения.
Ночь (Генрих Фауст, 1885) и Лунная нимфа (Луис Фалеро, 1883)
Сeксуальная природа Ночи находит свое выражение на этих картинах.
Ночь — эта распутная нагая красавица, чья кожа сияет подобно луне, а волосы черны, как ночное небо, — представляет собой оборотную сторону образа Ночи-Матери.
Это вовсе не та женщина, что стремится уложить вас в постель и укрыть одеялом; напротив, кажется, что сама она совершенно не помышляет о сне.
Присутствие летучих мышей подчеркивает животную, стихийную сущность Ночи — необузданную, отчасти демоническую, но при этом неотразимо притягательную.
Ночь (Эдвард Бёрн-Джонс, 1870, Гарвардские художественные музеи) и Ночь (Уилфрид де Глен)
Когда же Ночь не завлекает зрителя в пучину ночных страстей, она может предстать в образе одинокой, почти покинутой фигуры.
Ночь порой становится временем, когда мы ощущаем себя совершенно одинокими — словно все прочие люди исчезли из нашего мира, и мы бредем по нему без друзей и без чьей-либо помощи.
Ночь на картине Эдварда Бёрн-Джонса словно парит в воздухе, отвернув лицо; она не замечает нашего присутствия.
Фигура же, изображенная де Гленом, закрывает глаза, защитным жестом скрестив руки на груди.
Ночь часто становится порой тревог — бесконечного потока мыслей, лишенных света и надежды.
Ночь не ищет общества, не ждет помощи — она странствует в полном одиночестве.
В этой бесконечной ночной неподвижности мы чувствуем себя уязвимыми — подобно героине де Глена, — и при этом совершенно одинокими.
В ночном пейзаже нет ни угроз, ни чьего-либо общества — отчего же тогда нам так страшно?
Возможно, дело в самой темноте, скрывающей от нас то, чего мы боимся; в вечном ожидании нападения, пока эти страхи остаются незримыми и нерассеянными.
Всё, что нам остается, — это дождаться утра; тогда всё тайное станет явным, и душа обретет покой.
Рассвет (Фрэнк Дикси)
Ночь здесь вытесняется со своего места сияющим, театрально торжествующим Рассветом.
В образе Ночи нет никакой динамики. Она (или он) выглядит печальной, усталой и просто медленно сходящей вниз.
Однако обе фигуры перекликаются друг с другом: вихрь накидки Рассвета находит свое отражение в клубах ночного тумана.
На крыльях утра (Эдвард Роберт Хьюз, 1905)
Рассвет здесь крылат — подобно Ночи.
С её пастельных крыльев и с румяных облаков, словно конфетти, осыпается стайка птиц.
Внизу, под нею, ночные летучие мыши превращаются в дневных птиц.
На лице Рассвета определенно читается торжество: победа дня над ночью, жизни над смертью, надежды над отчаянием.
Она, как и Ночь, одинока, но летит навстречу чему-то новому, неся с собой день во всем его золотом великолепии.