17 мая 1871 года родилась выдающаяся русская и советская художница, график, акварелист и мастер ксилографии — Анна Петровна Остроумова-Лебедева (1871–1955). В историю отечественного искусства она вошла как мастер, благодаря которой в России обрела новую жизнь ксилография — сначала монохромная, а затем и многоцветная. Именно Остроумова-Лебедева превратила гравюру на дереве из вспомогательной репродукционной техники в полноценный авторский жанр.
Главной темой её творчества на всю жизнь стал родной Санкт-Петербург. Художница писала архитектурные ансамбли, мосты, набережные — и оставалась верна городу до конца: отказалась покинуть его даже в блокаду, не воспользовавшись возможностью эвакуации. Профессиональное образование она получила в Императорской Академии художеств под руководством И. Е. Репина и В. В. Матэ, затем стажировалась в Париже у Дж. Уистлера. С самого основания объединения «Мир искусства» Остроумова-Лебедева была активной участницей его выставок и общалась со многими ключевыми фигурами русской культуры. Позже она издала три тома «Автобиографических записок», где подробно описала свой путь и встречи с выдающимися современниками.
В январе 1917 года Академия художеств впервые в своей истории выдвинула на звание академика нескольких женщин — среди них были А. П. Остроумова-Лебедева, О. Л. Делла-Вос-Кардовская, З. Е. Серебрякова и А. П. Шнейдер.
Оценивая вклад Анны Петровны, искусствовед Н. Н. Врангель писал:
«... гравюры Остроумовой-Лебедевой — это не просто иллюстрации к городским видам, а сам Петербург, пропущенный через строгую и вдохновенную творческую оптику».
Произведения художницы хранятся в крупнейших музейных собраниях, и наша коллекция по праву гордится работами этого замечательного мастера.
«Я решила во что бы то ни стало сделать цветную гравюру на дереве — сама, без подсказок. В Париже мне никто не мог помочь: европейцы в ту пору почти забыли эту технику. Я купила доски из грушевого дерева, японские резцы и принялась экспериментировать. Первые оттиски выходили грязными, краски смешивались не так, как надо. Я портила одну доску за другой, плакала от бессилия, но утром снова бралась за резец. И вот однажды, после сотни проб, я получила чистый, звонкий лист — на нём был изображён уголок старого Парижа с серой крышей и зеленоватой водой канала. Я поняла: это возможно. С этого момента я не расставалась с гравюрой до конца дней».
А. П. Остроумова-Лебедева. Автобиографические записки
«Был у Остроумовой в мастерской на Васильевском. Показывала новые вещи — виды Павловска и Царского Села. Они сделаны до того крепко и точно, что зависть берёт. Я спросил: “Анна Петровна, как вы добиваетесь такой ясности?” Она ответила: “Просто я знаю, что́ хочу сказать, и не позволяю себе лгать в каждой черте”. И это правда — в её гравюрах нет ничего случайного, ни одного лишнего штриха. При этом она вовсе не сухарь. Обедали мы у неё с мужем (славный старик Лебедев) — и она оказалась прекрасной хозяйкой, смеялась, рассказывала байки про парижскую жизнь. Но стоило заговорить об искусстве — становилась жесткой и непреклонной. Таких характеров среди женщин я больше не встречал».
К. А. Сомов. Из дневниковых записей. 1912
«Думая о долгой и славной жизни Анны Петровны, я вспоминаю прежде всего её ленинградские гравюры. Но не только. Она была человеком необыкновенной личной храбрости. В Первую мировую работала в госпитале, в Гражданскую пережила голод и разруху, а в Великую Отечественную — блокаду. И во всех этих испытаниях она не просто выживала — она продолжала резать по дереву. Последние её листы, сделанные в осаждённом городе, по силе воздействия не уступают “Азовскому сидению” или древнерусским иконам. В них нет отчаяния — есть сдержанное, почти стоическое мужество. Остроумова-Лебедева доказала, что искусство может быть сильнее смерти. Я считаю её одной из вершин русской графики XX века».
М. В. Добужинский. Из статьи, написанной к 80-летию художницы, 1951
