— Это распечатки из телеграма моей жены, — я бросил синюю пластиковую папку прямо между хрустальной салатницей с оливье и блюдом с холодцом.
— Витя, ты что удумал? Праздник же, — мать замерла с половником над супницей.
— Праздник, — я кивнул. — Девять лет брака. И четыре месяца, как Алина спит с твоим зятем, мам.
Игорь, муж моей старшей сестры Кати, поперхнулся минералкой. Вода брызнула на парадную белую скатерть, оставляя темные неровные пятна. Алина сидела справа от меня. Она не дернулась. Только медленно, неестественно аккуратно положила вилку на край тарелки. Звякнуло.
Девять лет я приносил зарплату в наш общий бюджет. Два миллиона рублей я вложил в эту самую дачу, где мы сейчас сидели — перекрыл крышу, поставил новый забор, обновил проводку. Чтобы маме было комфортно. Чтобы Катя с Игорем могли привозить сюда детей на выходные. Чтобы мы с Алиной пили чай на веранде.
Я смотрел на их лица. Катя переводила взгляд с мужа на мою жену. Мать часто задышала, хватаясь за ворот блузки. Я мог бы промолчать. Мог бы уйти тихо, сказать, что не сошлись характерами. Я ведь так боялся, что на работе мужики узнают и будут за спиной называть рогоносцем. Боялся разрушить этот хрупкий мир, где у нас общая ипотека за двушку в Реутове и привычный ритм жизни. Но вчера ночью я увидел на экране её открытого планшета сообщение от Игоря: «Скажи своему, что задержишься. Ключи от номера те же».
Я развернулся и пошел к калитке. За спиной скрипнул отодвигаемый стул.
Я сел в машину. Завел двигатель. В зеркале заднего вида отражался покосившийся почтовый ящик, который я собирался починить завтра. Теперь пусть Игорь чинит.
На следующий вечер в дверь моей квартиры позвонили.
Я не ждал Алину — она вчера уехала к подруге, забрав только косметичку и зарядку. На пороге стояла мать. В руках у неё был пластиковый контейнер из «Пятёрочки», обернутый в пакет.
— Пустишь? — она не смотрела мне в глаза.
Я молча отошел в сторону. Мать прошла на кухню, тяжело ступая. Поставила контейнер на стол.
— Я тебе котлет привезла, — сказала она, стягивая легкий плащ. — Тех, с чесноком, как ты любишь. Вчера ведь ты так ничего и не поел.
Она присела на табуретку. Провела ладонью по клеенке, стирая несуществующую пыль.
— Катя с детьми уехала к моей сестре в Тверь, — глухо произнесла мать. — Игорь вещи собирает. Алина мне звонила утром. Плакала.
— Пусть Игорю поплачет, — я достал из шкафа стакан, налил воды. Горло пересохло.
— Витя… — мать подняла на меня глаза, и я увидел, как сильно она постарела за эти сутки. — Зачем ты так? При всех. За столом. Ты же умный мальчик. Вызвал бы Игоря на разговор. С Алиной бы дома разобрались. Зачем нужно было рубить с плеча?
Я поставил стакан. Вода плеснулась на пальцы.
— То есть, виноват я? В том, что не скрыл их грязь?
— Семья — это сложно, Витя, — она покачала головой. — Всякое бывает. Люди оступаются. Но зачем убивать сразу две семьи? Катя теперь останется одна с двумя детьми. А ты… Ты ведь помнишь, как вы с Алиной обои здесь клеили? Как смеялись? Можно же было цивилизованно. Без этого театра с папками. Ты разбил мне сердце, сынок. На старости лет я должна смотреть, как мои дети ненавидят друг друга.
Я смотрел на контейнер с котлетами. Конденсат осел на прозрачной крышке. Мать искренне считала, что форма подачи важнее самой измены. Тихий позор лучше громкой правды.
Алина приехала в четверг.
Я взял отгул на работе, чтобы собрать её вещи. Квартира была ипотечная, купленная в браке. Платили мы пополам, моя зарплата в девяносто тысяч уходила на платеж и продукты, её полтинник — на коммуналку и текущие расходы. Нам предстоял суд. Но жить с ней под одной крышей до решения я не собирался.
Щелкнул замок. Она вошла, стянула кроссовки. Повесила ветровку на крючок — привычным, отработанным движением.
— Привет, — сказала она тихо.
— Коробки в спальне, — я не стал выходить из кухни.
Я подошел к раковине. Взял губку. Провел по абсолютно чистому металлу. Потом еще раз. Выдавил каплю моющего средства, хотя мыть было нечего. Мне нужно было чем-то занять руки.
Алина появилась на пороге кухни через десять минут. В руках она держала статуэтку деревянного кота, которую мы привезли из Карелии.
— Я кота заберу? — спросила она.
— Забирай.
Она поставила кота на столешницу и оперлась о косяк.
— Витя. Я знаю, что ты меня ненавидишь.
— Я тебя не ненавижу, — я продолжал тереть раковину. — Я просто хочу, чтобы ты быстрее собрала вещи.
— Это была ошибка, — её голос дрогнул. — Просто… мы с Игорем оказались в одной компании на новогоднем корпоративе Кати. Ты тогда уехал в командировку. Мы выпили. Разговорились. Он сказал, что понимает меня. Что я устала от этой ипотеки, от твоей вечной работы. Ты ведь постоянно молчал последний год. Приходил и ложился спать.
Я остановился. Вода из крана с шумом била в слив. Я действительно много работал. Брал сверхурочные, чтобы закрыть часть долга досрочно. Может, я правда слишком отдалился? Может, если бы я чаще покупал цветы, а не цемент для дачи матери…
Дзынь.
Экран её телефона, лежащего на кухонном столе, загорелся. Уведомление из телеграма. Всплывающее окно.
Игорь: Котик, я снял однушку на Бауманской. Завтра перевезу твои вещи. Катька окончательно свалила.
Алина бросилась к столу, схватила телефон, перевернула его экраном вниз. Её щеки пошли красными пятнами.
— Ошибка, значит? — я выключил воду. — Один раз выпили и разговорились?
Она молчала, сжимая телефон обеими руками.
— Собирай вещи, Алина.
Я стоял в коридоре, прислонившись спиной к входной двери.
Алина выносила пакеты. Один, второй, третий.
В нос ударил резкий, до тошноты знакомый запах её духов. Сандал и немного ванили. Этот запах въелся в шторы, в обивку дивана, в мои рубашки, которые она стирала со своим кондиционером. За стеной, у соседей, монотонно бубнил телевизор — диктор зачитывал прогноз погоды. По полу тянуло сквозняком.
Я смотрел на её руки. Она застегивала куртку. Пальцы слегка дрожали. Третья кнопка сверху никак не поддавалась. Металл скользил по ткани. Я физически чувствовал холод ключей, которые сжимал в правом кармане джинсов. Зубцы впивались в подушечки пальцев. Взгляд зацепился за ободранный угол плинтуса возле шкафа. Мы задели его диваном, когда переезжали сюда три года назад. Я тогда обещал подкрасить. Так и не подкрасил.
«Надо выкинуть засохший лимон из холодильника», — пронеслась в голове абсолютно неуместная мысль.
— Я всё, — сказала Алина.
Она стояла у порога. Три сумки у ног.
— Я подам заявление в МФЦ завтра, — мой голос звучал так, будто принадлежал другому человеку. Сухо. Ровно. — Если будут споры по квартире — решим через суд.
— Прости меня, — она подняла глаза. В них стояли слезы. — За всё.
Она взяла сумки. Вышла на лестничную клетку. Я шагнул вперед и нажал на ручку двери. Щелчок замка прозвучал громче, чем должен был.
Прошел месяц.
Я перевел свою долю платежа за ипотеку на специальный счет, чтобы к суду не было вопросов. Мать звонила дважды. Первый раз — просила денег на лекарства. Второй — сухо сообщила, что Катя подала на алименты, а Игорь перестал отвечать на звонки. Обо мне она не спрашивала. Я стал тем, кто разрушил миф о крепкой семье, и простить мне этого не могли.
Дома было пусто. Я больше не брал сверхурочные. Возвращался в шесть, готовил ужин на одного, смотрел в окно на потоки машин по шоссе Энтузиастов.
Вчера я зашел в ванную. На стеклянной полке над раковиной, в самом углу, лежал её пинцет для бровей. Металлический, с синими силиконовыми вставками. Я смотрел на него минут пять. Хотел смахнуть в мусорное ведро. Но просто закрыл дверь и пошел спать.
Девять лет — это слишком долго, чтобы стереть их одним вечером на даче.
Она так и не вернула ключи от квартиры. Я сменил замки на следующий же день.
Ещё почитать:
— Тебе полки не к спеху, — сказал бывший муж. После этого я выставила его вещи
— Мама права, — сказал муж. После этого я собрала вещи
Подпишись и напиши комментарий!