Может, думал я, он считает, что я не родной его сын. Может, и в самом деле он не родной мне отец. Мы с ним совсем не похожи друг на друга.
Я не знал, что мне делать и как себя вести.
Единственное, что оставалось – ждать и надеяться, что всё образуется. Казалось, со временем всё должно само собой устроиться.
Нам бы всем радоваться надо тому, что закончилась, наконец, страшная война, что мой отец, солдат, дважды раненый и дважды сильно контуженный, один из немногих, кому повезло выжить, вернулся домой. Мы, родные, должны были денно и нощно стоять на коленях и благодарить за него Всевышнего. Отцу было тогда всего 30 лет, и внешне был он – черноволосый, кучерявый, пригожий лицом, статный и могучий. Когда шел по улице, многие засматривались – красавец! У большинства моих приятелей отцов вовсе не было, а мне повезло. Но с самого начала наши с ним отношения не заладились и с каждым днем становились хуже и хуже. Я понимал, что нужно быть послушным, иначе нельзя, но унижений от отца терпеть не мог. Он же, видя мою неподатливость, пытался силой подмять меня. Я стал избегать его, хотя это плохо удавалось, потому что мы жили в одном ветхом домике и по бедности ели из одной миски.
***
В тот злополучный вечер мы с Иваном сидели на призьбе и мастерили змея. К куску пергаментной бумаги, которую принес мой друг, нитками мы привязали тонкие лучинки из стуга (тростника). Оставалось из тряпок сделать хвост. Моток суровых ниток был припасен заранее.
Солнце висело над самым горизонтом. Было тепло. Откуда-то наносило терпкий запах отцветающей сирени и сладкий аромат гроздьев белой акации. Над густой травой и зеленью в нашем огородике – ядреной картофельной и морковной ботвой, остролистыми перьями лука и чеснока, несмелыми побегами фасоли и бобов – летали, посверкивая медными крылышками и издавая низкий машинный звук, медлительные как бомбовозы хрущи. Мелькали стремительные ласточки, которые охотились за жуками. Гнездо ласточек лепилось прямо под стрехой нашего домика, и там уже кто-то попискивал.
– Слушай, – сказал Иван, – ведь хвост можно сделать из веревки.
– Точно.
Я пошел к сараю, нашел среди старого барахла кусок веревки, и мы стали мастерить хвост. Мы так увлеклись, что не заметили, как появился отец. Он молча прошел мимо нас с Иваном. Не замечая. Будто нас и не было. Был он какой-то странный: шел подчеркнуто прямолинейно, не поворачивая головы. Может, был выпивши? Не знаю.
Нам с Иваном не удалось доделать змея, потому что вскоре мать позвала:
– Сынку, вечеряти!
Вы читаете окончание. Начало рассказа здесь
***
Когда я вошел в каса маре, то сразу понял: что-то не так. Обстановка была накалена. Родители о чем-то громко спорили, но при моем появлении резко замолкли. Отец сидел на лавке за столом, лицо его было налито свекольной краснотой, а отрешенный диковатый взгляд был устремлен в окно. Он явно был на грани срыва. Мать возилась у печки.
– Сидай з батьком! – велела она мне.
Я сел на свое обычное место на лавке, рядом с отцом.
Мать налила щей в нашу большую семейную миску и поставила на стол, потом на белый рушник вывалила из чугуна мамалыгу и подала ложки, те самые, трофейные. Ложки были больших размеров, но самая большая, настоящий черпак, досталась мне.
Отец зачерпнул из миски, попробовал варево и вдруг лицо его перекосило:
– Ты шо насыпала, стэ/рва? – заорал он. – Я шо, свиня, чи шо?
– Вася, успокойся! – начала было урезонивать его мать.
Но того уже забрало и понесло.
– [Ругательство]! Тв//арь продажная! Как обращаешься с фронтовиком? – злобно кричал батько.
– Что ты такое говоришь? Остынь.
– Не-е-ет, правду люди говорят …
– Что тебе наговорили твои люди?
– Всякое наговорили… Срау бы са пэс!
Отец замолчал, но вдруг, все более озлобляясь, выкрикнул то, о чем в нашей семье (тем более, в моем присутствии) говорить было не принято:
– Пока мы на фронте били фашистов, вы… вы … Вы тут [вступали в отношения] с румынами.
Обвинение было настолько диким, что мать, всплеснув руками, замерла как соляной столб и ни жива, ни мертва, еле вымолвила одеревеневшим языком:
– Что ты такое говоришь, Вася? Побойся Бога.
– Так и было. Все вы [ругательство], тва\\ри продажные.
– Это неправда! – заплакала мать. – Я чиста перед тобою и перед Богом.
– Твой Бог больше не будет защищать тебя …
– Я ни в чем не виновата.
– Бреш\\ешь, я всё знаю…
И вдруг он произнес слово, которое в нашем доме считалось страшным ругательством:
– [Продажная женщина]!
– Не-е-ет!
– Ты румынская [продажная женщина]!
– Не-е-е-е-е-ет! – страшным голосом закричала моя мать.
– Ку-у-///урва-а-а! – подстегнутый ее отчаянным криком, он неожиданно схватил первое попавшееся, что было под рукой, свою ложку, и резко бросил ее в голову жены. Тяжелая ложка, задев шею жертвы, шмякнулась о стенку. Мать с перепугу села на пол.
Отец был невменяем. Приступ его злобы не утихал. Он распалялся все больше и больше.
Все происходило на моих глазах, и все было ужасно. Смотреть на это молча, было нестерпимо.
– Ты за что бьешь мою мамку? – крикнул я, превозмогая страх, от которого в животе у меня похолодело. – Она не виновата!
– Молчать!.. Засранец!.. Бай//струк рябый!.. – Он повернул ко мне свое разъяренное лицо. Взгляд его был безумный, рот изуродован свирепым оскалом. Левой рукой он попытался схватить меня за горло.
И тогда я взял первое, что попало, свою увесистую ложку-черпак с немецкими буквами и ударил его по голове. Он отпрянул, и на его потном лбу мгновенно выросла красная гуля величиной с грецкий орех. Секунду или две он ошарашено, видимо, не понимая, что произошло, смотрел на меня, потом по-звериному зарычал и поймал меня за уши…
Что было потом, я не помню. Мама рассказывала, что батько рвал мои уши с такой силой, что кровь текла из раковин. Как он меня не убил, как матери удалось меня спасти, я так до конца не узнал.
***
Удивительное дело. Некоторое время после этого происшествия, несмотря на случавшиеся иногда приступы необъяснимой отцовой ярости, они с матерью жили относительно мирно. Он не попрекал ее и не бил, хотя размолвки между ними были частыми.
Но шли годы.
Незаметно он привык к другой, не домашней, а вольной жизни (он перешел на работу объездчика и стал разъездным заготовителем яиц), перестал ходить в церковь и молиться и стал попивать.
Приезжая домой из долгих поездок по селам и деревням, он всё чаще матерно ругался, выражал свое недовольство, кричал. И когда однажды много лет спустя снова разгорелся скандал и возникла угроза рукоприкладства, я снова не выдержал. Вынужден был вмешаться. Мне было тогда уже лет пятнадцать.
Услышав отцовы угрозы и истошные крики матери, я выскочил на кухню, к месту боевых действий. Он снова был невменяем, или хотел казаться таким, и, изрыгая ругательства, крепко держал свою голосящую жену за волосы.
Думать было некогда. Я схватил его за грудки, изо всех сил сжимая пальцы, и глядя снизу вверх в его бешеные глаза, произнес как можно спокойнее, внятно и членораздельно:
– Если ты еще раз тронешь мою мать… я сделаю из тебя котлету.
Батько возвышался надо мною на целую голову, но он сразу обмяк, видно, поняв, что сынок не шутит.
Больше в моем присутствии он мать не бил.
***
Но после этого инцидента отец окончательно бросил нашу семью.
Меня тоже до конца своей жизни он пальцем не тронул. Правда, полного согласия и взаимопонимания между нами так и не возникло. Не было и дружбы, хотя мы постоянно общались, помогали друг другу материально, даже тогда, когда отец развелся с матерью и завел другую семью. Мы мирно сосуществовали.
***
Однажды, много лет спустя, когда тато гостил у меня в Братске, он спросил меня:
– А ты помнышь, як ты хотив зробыты з мэны котлеты?
Оказывается, память о том злополучном событии, сидела в нем постоянно.
– Да, отец, – ответил я. – Помню… Прости меня.
Тато отвернулся и не сказал больше ни слова.
***
2026. Дополнение
Всё думаю о ЛЮБВИ.
Согласно гегелевскому закону диалектического единства и борьбы противоположностей, основу семейной жизни в любви должно составлять единство противоположных начал – мужского и женского. Получается, что взаимное притяжение и слияние (единство) мужского и женского начал в семейный союз есть основа семейной жизни. Но эти начала противоположны, следовательно, между ними неизбежна борьба; борьба, которая тоже является естественным условием семейной жизни. В результате борьбы и соединения двух начал (мужского и женского) рождается новая жизнь, но как это происходит – для меня пока тайна. Понятно, как биологически происходит соединение, и дальше происходит рождение новой клетки и нового организма, но – как и почему это происходит? – вот, в чем вопрос. Тайной остается и характер борьбы мужа и жены: до каких пределов эта борьба полезна и до каких – вредна и разрушительна? И что, кроме детей, должно рождаться в результате внутрисемейной борьбы? – мне тоже не очень понятно.
В любом случае процессы единства и борьбы противоположностей составляют основу семейной ЛЮБВИ.
Размышляя о сложных путях и формах любви, я вспоминал о наших семейных приездах на отдых в Бельцы, к маме.
Там со временем всё четче формировался образ жизни бывшей семьи, раздербаненной на части. Отец, отвоевав после развода свою долю огорода, поставил прочный забор и отгородился от матери; сам он жил в посёлке Александрены с новой женой по фамилии Деркач и новым сыном Васькой (моим, получается, сводным брательником), но иногда приезжал в наш старый дом. Каким-то, непонятно, каким, способом он узнавал о нашем приезде и обычно уже на второй день появлялся на своем огороде.
Но в тот раз что-то пошло не как обычно, и отец ходил вдоль забора, бормоча негромко какие-то слова. Мать, вышедшая кормить кур, вслух заметила:
– Ходит как потерянный.
Отец услышал и в ответ прокричал:
– Что ты понимаешь, старая д\\ура!
– Я-то, конечно, ду\\ра, но вполне понимаю, что ты в своей жизни потерялся. Ты – потерянный.
– Никуда я не потерялся, что ты плетешь?!
Потом слово за словом пошло и поехало: вспомнили войну («А ты, [ругательство], путалась с румынами, пока я кровь проливал на фронте!»), потом вспомнили послевоенные годы («А ты, жеребец, разъезжал по молдавским деревням, заготавливал яйца и обгуливал безмужних баб»).
– Чего ты приперся к нам? – уже кричала моя махонькая, слабенькая, но ничего не прощающая и храбрая, как моська, мама, – убирайся к своей Деркачихе!
Дальше – сплошная безмозглая ругань:
– [Ругательство], …!..
– Кобель, ду//рак, св//олочь !..
И так далее.
***
Мы с женой были в то время на кухне и всё слышали. А когда перебранка поутихла, жена сказала:
– Знаешь, она, по-моему, всё еще любит его.
– Кого?
– Твоего отца.
Вот, подумалось, как выглядит диалектическая борьба противоположностей, всё еще связанных каким-то единством.
***
Рано или поздно практически каждому человеку открывается понимание того, что Путь жизни – это не только Путь познания, находок и потерь, радостей и страданий, удач и неудач, но и – Путь любви. Потому что любовь есть основа основ нашего бытия. Мы, живые существа, не можем жить без любви. Точнее, мы можем жить и работать только в атмосфере любви. Мы существуем только потому, что любим жизнь и, так или иначе, любим наш мир, даже несмотря на то, что многие его явления нам не по душе. В меру своих возможностей мы любим друг друга, хотя и не всегда осознаём это. Рано или поздно любой человек приходит к пониманию того, что жизнь без любви – ничто.
Я думаю, что и мои родители продолжали искать любовь друг в друге даже тогда, когда от любви (которая в молодости связывала их друг с другом) оставались одни воспоминания. Не найдя понимания друг в друге, они стали искать ее в других людях: мать – в своих сыновьях (в нас с братом), в сестрах и в других родных; отец – в «Деркачихе», но также в сыновьях (и в нас с братом). Отсюда и их настойчивое желание сохранить хотя бы видимость нормальных отношений с родными людьми.
Все существа ищут понимание, отзывчивость и любовь в других существах. Но не всегда находят.
Однако без любви никак нельзя.
***
Последний раз, когда мы виделись с отцом, он сильно болел. После операции на мочевом пузыре он лежал – ходить уже не мог – с привязанной к ноге бутылкой, в которую по трубочке отводилась моча. Он сильно ослабел и похудел, от его могучего организма не осталось и половины.
Разговор почему-то не клеился.
Мы молчали. По-видимому, отцу не хотелось ворошить прошлое. Мне тоже не хотелось вспоминать худшее, что было между нами.
На прощанье тато сказал:
– Навэрно, бильше мы нэ побачимся.
Так и вышло.
***
Когда сегодня я вспоминаю о событиях давно минувших дней, становится не по себе от того, что так нелепо складывались мои отношения с отцом. С родным татом! Который должен был быть для меня несомненным авторитетом. Но, не стал. Увы!
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пернай Николай
Начало рассказа здесь