— Всё, хватит! — Нина Васильевна поставила кастрюлю на плиту с таким грохотом, что с полки упала баночка с гречкой. — Сорок лет стираю, готовлю, убираю — и что в итоге? Антистресс! Мне нужен антистресс!
Дочь Оля стояла в дверях кухни и смотрела на мать поверх телефона.
— Мам, ну что случилось опять?
— Что случилось! Твой папа знаешь что мне сегодня сказал? Говорит: ты, Нина, слишком нервная. Тебе надо расслабиться. И сунул мне в руки вот это!
Она швырнула на стол маленькую синюю коробочку. Оля подошла, взяла, прочитала этикетку.
— Мам... это антистресс-раскраска для взрослых.
— Я вижу, что раскраска! Я что — дитё малое?! Он мне раскраску купил вместо того, чтобы самому взять веник хоть раз в жизни! Вот тебе и антистресс!
Оля прикусила щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Не помогло.
— Ты чего лыбишься?!
— Мам, ну пап просто хотел как лучше...
— Как лучше! Да он с дивана встаёт только до холодильника и обратно! А я тут кручусь с утра до ночи — и мне раскраску! Я ему говорю: Гена, сделай уже что-нибудь с краном на кухне, он капает три месяца. Он говорит: не до того. А сходить в магазин за этой ерундой — до того нашлось время!
Геннадий Павлович появился в дверях — в тренировочных штанах и с газетой под мышкой. Выражение лица — человека, который зашёл на минуту и уже жалеет.
— Нин, ну я же хотел...
— Иди, иди! Хотел он! Иди к своему телевизору!
Он развернулся и исчез так же бесшумно, как и появился.
— Пап! — крикнула Оля ему вслед.
— Не трогай его, — отрезала Нина Васильевна. — Пусть идёт. Привык, что всё само делается. Носки, между прочим, опять рядом с корзиной лежат. Не в корзине — рядом. Три сантиметра не дотянулся!
Оля поставила чайник. Это был проверенный способ — когда мать заводилась, чай помогал лучше любых слов.
— А ты раскраску хоть открыла?
— Не открыла и не открою! Мне сорок восемь лет, я не буду цветочки раскрашивать!
— А зря, говорят, успокаивает.
— Меня одно успокоит — чтоб кран починили и носки убирали куда надо.
Чай Нина Васильевна всё-таки выпила. Села за стол, обхватила кружку ладонями, уставилась в окно. За стеклом моросило. Соседский кот Барсик сидел на подоконнике напротив и смотрел с таким сочувствием, будто понимал.
— Мам, — Оля говорила осторожно, — ты вообще когда последний раз для себя что-то делала? Не для нас, не для папы — для себя?
Нина Васильевна подумала.
— В прошлом году ходила на концерт с Зиной.
— И всё?
Пауза.
— Ну... книжку читала.
— Когда?
— Когда у папы был гастрит и он три недели лежал. Мне тогда некогда особо было, но я всё равно читала — пока суп варился.
Оля закрыла телефон и положила на стол лицом вниз. Это тоже был знак — когда она убирала телефон, значит, разговор серьёзный.
— Мам. Ты понимаешь, что этоненормально?
— Что ненормально? Жить?
— Жить только для других.
Нина Васильевна посмотрела на дочь так, как смотрят на человека, который сказал очевидную глупость.
— Оль, я мать. Я жена. У меня другой жизни нет.
— А должна быть.
— Тебя послушать — я должна в спа ходить и маски делать. Смешно.
— Не в спа. Просто... не знаю. Что ты любила раньше? До папы, до нас?
Нина Васильевна открыла было рот, закрыла. Взяла кружку. Поставила.
— Рисовала, — сказала она наконец тихо. — В школе хорошо рисовала. Учительница говорила, надо в художественную поступать. Но куда там — мать заболела, пошла работать...
Оля посмотрела на синюю коробочку на столе.
— Мам.
— Не надо.
— Мам, это же просто раскраска.
— Я сказала — не надо.
Но коробочку не убрала.
Геннадий Павлович появился на кухне в десять вечера. Оля уже уехала. На столе стояла одна кружка — его жены — и горела лампа над столом.
Нина Васильевна сидела и раскрашивала. Высунув кончик языка. Как в детстве.
Он встал в дверях, смотрел молча.
На листе расцветал огромный пион — красный, с розовым, с белыми прожилками. Она подбирала цвета тщательно, меняла карандаши, отодвигалась, смотрела.
— Нин, — сказал он негромко.
Она подняла голову.
— Красиво, — сказал Геннадий Павлович просто.
Она посмотрела на него, потом на листок.
— Кран завтра починю, — добавил он. — Давно надо было.
Нина Васильевна ничего не ответила. Взяла тёмно-розовый карандаш и продолжила. Но уголки губ чуть дрогнули.
Он поставил чайник сам. Без напоминания.