Позже говорили, что в их городе в это время вовсю шли бан дит ские разборки. Рушился старый миропорядок, и те, кто чувствовал в себе силу поживиться на развалинах, кто растил в себе хищника – с такими же молодыми хищниками сцеплялись.
Катя – по натуре своей человек тихий, и ко всей этой бан ди тской экзотике даже не любопытный – спасибо судьбе – оставалась от всего такого далека. Она вела краеведческую полосу, писала об «интересных людях», и еще должна была освещать всю религиозную жизнь города – от кришнаитов, до православных.
Никогда потом ей не пришлось застать в журналистской профессии такой – хотя бы относительной – свободы.
Она писала о том, что видела – и так, как это чувствовала. У нее появилось много знакомых, и среди них были те, общением с кем она по–настоящему дорожила. Люди – подарки.
Жизнь стала пестрой необыкновенно.
Никогда в ее семье не водилось машины, а теперь Катя почти каждый день куда–нибудь отправлялась, ехала.
Сегодня – в далекое лесничество, где стоит какая–то неземная тишина, нарушаемая только пением птиц. И, вместе с лесником, на крошечной, и с виду такой ненадежной моторной лодке – на дальние острова, там обитают редкие птицы.
А завтра – в храм приезжает епископ, и перед этим нужно еще забежать в богадельню, где доживают век «церковные» старушки. Где тепло и светло, где на подоконниках теснятся цветы в горшках, а на полках – иконы, но нет ни одной «вольной» книги, только религиозные. Тем паче, нет телевизора, потому что уже « старушкам уже только о душе думать надо, а не о мирском».
Потом – богослужение, особенно торжественное, и хор поет так, что открывать дверь на улицу, окунаться в жизнь, с ее бытом, автобусами, прохожими– просто больно. Кажется, что вот только что – побывала на небесах. И оттуда шагнула – вниз.
…Вот кришнаиты договорились в местной школе, что по выходным будут кормить тех, кто почти голодает в эти трудные времена. Молодые ребята постный суп, гороховую кашу, режут овощи… И приходят многие, маргиналов почти нет, собираются чисто одетые старички, старушки. Им выносят пирожки, хлеб, усаживают за столами…
…Питомник алабаев. В просторных вольерах лежат величественные звери, даже мало похожие на собак– скорее, на львов, на те изваяния, что прежде украшали входы во дворцы. Не пошевелятся лишний раз, но внимательно следят за незнакомой девушкой с блокнотом, что идет по дорожке вместе с хозяйкой питомника.
…Летние лагеря, аномальные места, ветераны войны, дети в реабилитационном центре – им искали приемные семьи, бывшие ссыльные, жер твы репрессий, начинающие предприниматели, артисты в местном театре – жизнь подбрасывала Кате – все новые и новые встречи, новые судьбы.
Журналисты сходились в редакции, в кабинетах своих – с утра: получали задания, сдавали материалы. А после обеда в редакционных коридорах становилось тихо. Разве что секретарша, да две машинистки – работали. Остальные сотрудники или были где–нибудь «на деле», или тихо бухали за запертыми изнутри дверями. И вечером редакционная машина, своего рода «чле но воз» – развозила по домам тех, кто не смог бы дойти до родного подъезда – ногами.
Те журналисты, кто осмеливался всерьез браться за тему криминала, погружаться в те самые «бан дит ские разборки», быстро становились знаменитыми – во всяком случае на уровне города. Они много чего могли порассказать интересного, но всегда следовало помнить, что это – опасная игра. Не в том издании, где работала Катя, в другом – был сначала зас трелен редактор, а потом его заместитель и друг, занявший место уби т ого.
Деньги начинали обесцениваться. За рекламу в газете клиенты теперь часто расплачивались «по бартеру», то есть – натуральным обменом. Вы нам – рекламную статью, а мы вам – мешки с картошкой, журналистам на зиму.
Или талоны на дефицитные вещи.
Кате один раз дали талон на плащ. Она поехала за ним в универмаг, далеко, на другой край города. Плащ был желтый, с коричневой отделкой, очень неказистый, но не взять его было бы глупо. От подобных благ в ту пору не отказывались.
И потом, когда пришло совсем уже нищее время, Катя долго носила этот плащ.
Но пока еще веселились. Еще собирались – хотя бы раз в неделю – по вечерам у кого–нибудь из редакционных ребят. Пили «Сангрию» или модный ликер «Амаретто». Когда кончалась немудреная закуска – жарили на плите кабачки.
Влюблялись. Мечтали о карьере, о журналисткой славе, о таких статьях, о которых заговорил бы весь город.
Мечтали о дальних поездках. Тогда только начинал «открываться мир». Катя помнила – раньше, когда она училась в универе – изредка в вестибюле вешали объявление. Предлагали путевки – в ГДР, Болгарию, Чехословакию. Но чаще всего внизу была приписка – путевку мог купить студент мужского пола, комсомолец или член КПСС.
Да и стоила такая поездка рублей четыреста – мало кому по карману.
А теперь вот Наташа – съездила в Париж, с ума сойти. И вот она рассказывает – то ли правду, то ли придумывает, но они, никогда нигде не бывшие, слушают взахлеб:
– Ой, знаете, девочки, там в туалетах пахнет фиалками. Я в метро так и ориентировалась – если запах фиалок, значит, уборная близко….
Катя в этот момент вдруг вспомнила туалет на знаменитом Одесском базаре «Привоз». Поскольку она в детстве часто болела, родители старались время от времени свозить ее к морю. Обычно это был Крым, но как–то раз – Одесса. И Кате на годы запомнился этот сортир, где и спра влять нуж ду было неудобно, потому что – вдоль стен стояли торговки, и клиентки покупали у них бойко. Косметику, колготки, и прочее дамское счастье, а по прямому назначению сюда как–то и не комильфо было заходить.
…В те годы, первые годы работы в редакции, Катя почти не писала «свое». Ей хватало той нормы строк, что ежедневно поглощало ненасытное чудище – газета. Но зато Катя стала задумываться о том, о чем не думалось ей прежде.
У многих молодых сотрудников были уже семьи, и жизнь там текла по–другому. Кате казалось – так весело, с этими хлопотами обустройства своего гнезда, с этими легкими подъемами, дальними поездками, с этими экспромтами, смехом над собственными ошибками…
А у нее все было по–старому. И тот же дом, и те же вещи на тех же местах, и бабушка с дедушкой жили по привычному распорядку дня… и Кате думалось, что ее собственная жизнь в этом доме, который ее вырастил, протечет и исчезнет незаметно, как вода исчезает в песке.
– Суженого конем не объедешь, – утешала бабушка.
И это было так банально! Катя слышала эту поговорку столько раз, что не могла уже удовлетвориться ею. Тем более, что настоящий суженый, тот, кого она могла бы полюбить – скорее всего, и думать забыл про родной городок, а уж ее, Катю, и вовсе не вспоминал.
Но все получилось, как в старой пословице. Кате дали задание – написать про службу знакомств, «проверить на себе» – можно ли там реально встретить кого–то нормального – и потом написать материал.
– Только я подам объявление без фотографии, – сказала Катя, – Меня же многие знают… Мне стыдно…
– Я тебе сделаю портрет, – пообещал редакционный фотограф Пашка, – Там тебя и не узнать будет. С фотоэффектами.
Пообещал и сделал. Действительно, было не узнать. Взгляд из–за плеча, распущенные волосы. Платье со стразами дала секретарша Оксана…Получилась не Катя, а черт–знает–кто. Модель какая–то…
…Писем пришло много. Катя просиживала над ними вечерами. Запомнился листок, исписанный таким красивым почерком, с такими художественными завитушками, что хоть вставляй его в рамку и вешай на стену. Кто–то писал о себе так интересно, что хоть забудь о сватовстве и проси интервью. Но две личные встречи, на которые отважилась Катя, принесли разочарование. Катя почувствовала это во взглядах молодых людей – она им не понравилась. Они ожидали увидеть ту – модель со снимка, а тут – тихая Катя. Неяркая и неброская.
А потом появился Виктор. Старше на десять лет, ему было уже хорошо за тридцать. И сразу стал смотреть на Катю восторженными глазами. Он красиво ухаживал – дарил цветы, духи – какие–то редкие, в бархатных мешочках, в магазинах такие не продавались. Он тут же захотел познакомить Катю со своей семьей. И семья была приличная. Отец – военный в высоких чинах, мать – при нем, верная офицерская жена, хранительница очага.
Катя всё не решалась рассказать Виктору о том, что в службе знакомств зарегистрировалась по заданию редактора. И всё больше чувствовалось, что для Виктора станет ударом, если она откроет ему правду, откажет ему – потому что он уже сделал ей предложение.
И тогда она отважилась на шаг, который потом с трудом могла себе объяснить. Было в ней такое: тихая–тихая, а решения порой принимала наотмашь.
Катя уговорила, убедила сама себя, что должна выйти замуж. Она твердила себе, что тогда у нее и начнется настоящая жизнь – такая, как у других девчонок. У нее будет муж, наверное, будут и дети. В своей семье она уже не будет младшей, обязанной слушаться – как в родном доме. Нет, она сможет строить мир по–своему.
Может быть, ей это только казалось, но Катя видели, что знакомые ждут от нее этого – что она устроит свою судьбу, и даже смотрят с некоторой жалостью – что она до сих пор этого не сделала.
У Виктора было свое жилье – комната в старом доме, и скоро дом должны были сносить, взамен комнаты твердо обещали отдельную квартиру. Стало быть, и со своим жильем все решится…
Катя твердо знала, что у нее нет к Виктору и тени тех чувств, что ей уже довелось испытать – к другому человеку. Но почему, почему она не могла подождать, осмотреться, зачем ей вообще понадобилось это поспешное замужество – с тем человеком, который первым всерьез позвал ее под венец?
Продолжение следует