Очищение

Никита сидел напротив отца и теребил рукав дизайнерской рубашки с засохшей кровью. Он так и не понял, когда порезался — во время аварии или уже потом. Рана была небольшая, он о ней не думал. А вот унять дрожь никак не получалось, и это его неприятно удивляло.

— Ты хоть понимаешь, что произошло? — отец говорил спокойно, а это было страшнее, чем когда он нервничал. Он сидел в кресле и смотрел на сына так, будто видел его впервые. — Мужик в реанимации. На перекрёстке камеры, куча свидетелей. А ты сбежал.

— Я не знал… что делать… — Никита как будто пытался оправдываться. — Да он сам выскочил!

— Молчи! — Отец закрыл глаза. — Это уголовка, срок. А меня за соучастие посадят… И как тебя сейчас отмазывать — я не знаю. Ты это понимаешь?!

Никита понимал плохо. Он привык, что папа может всё уладить, оплатить все штрафы. Все эти истории в школе, в университете, отмазка от армии, та история с барыгой… Папа был всемогущ. До сегодняшнего вечера.

— Значит, так, — отец взял блокнотный лист, карандаш и подошёл к окну. — Я сейчас звоню в полицию, говорю, что ты дома. А ты садишься на велосипед и едешь по этому адресу. — Он протянул лист Никите. — Там Степаныч. Он отвезёт тебя в деревню к Фёдору. Помнишь деда Фёдора?

— Кого?

— Твой двоюродный дед. Живёт в Никольском. В деревне, далеко. Он меня не очень любит, но договоримся, есть у него должок передо мной, — отец усмехнулся. — Будешь жить у него, пока не станет ясно, что делать дальше.

— В деревне? — до Никиты дошло. — Что я там буду делать?!

— Ты там будешь прятаться от тюрьмы, — медленно и с расстановкой ответил отец. — Но учти: правду ему говорить нельзя. Вряд ли он будет укрывать преступника. Я ему позвоню, скажу, что ты всех достал и я решил тебя наказать. Ты стал слишком избалованным мажором, и тебя надо немного встряхнуть. — Отец вздохнул. — Это, кстати, уже чистая правда.

***

Деревня встретила Никиту тишиной. Она была непривычной и пугающей. Дед Фёдор оказался сухим стариком с жилистыми руками и колючими глазами. Он скептически оглядел Никиту с ног до головы.

— Раздевайся, — сказал он вместо приветствия.

— Что? — Никита опешил.

— Часы, джинсы, кроссовки — испортятся. Одежду возьми в сарае. — Дед махнул рукой в сторону сарайчика и вопросительно посмотрел на Степаныча, который привёз Никиту на старой «Ниве». Тот незаметно пожал плечами.

— Сказали привезти. На перевоспитание.

— Слишком большая поспешность для перевоспитания, — сказал Фёдор, глядя прямо в глаза Степанычу. Тот ещё раз пожал плечами: мол, он не в курсе подробностей.

— Ладно, разберёмся, — проворчал Фёдор и посмотрел на Никиту, который топтался возле сарая, не уверенный, что ему надо туда входить.

— Разберёмся, — повторил дед, ухмыльнувшись.

***

И для Никиты начался ад. Каждую минуту пребывания в деревне он доказывал свою нежизнеспособность. Первые пару дней дед не давал ему заданий, а сказал ходить и внимательно смотреть по сторонам. Однако за эти дни Никита умудрился получить от соседской собаки и какого-то наглого петуха, пару раз прищемил пальцы дверью сарая, был искусан всевозможными насекомыми и т. д. и т. п.

Наиболее эпичным был выход в огромных резиновых сапогах. Почувствовав свою неуязвимость и будучи охваченным чувством злобы на всё вокруг, он зачем-то полез на какую-то кучу, которая, конечно, оказалась навозной и на которой он, конечно, поскользнулся. Дед дал переодеться и послал Никиту стирать одежду в речке. Вернулся Никита весь мокрый, с разорванной курткой и трясущийся от холода. Фёдор сплюнул и сказал ему не выходить из комнаты до утра.

На следующий день Фёдор привёл Никиту к колодцу и показал, как надо доставать воду. На следующий день Никита ходил с огромной шишкой, которую получил от ворота колодца.

Дед показал Никите, как разжигать печь. В первую же самостоятельную попытку Никита забыл открыть заслонку. Дыма было много, кашляли все.

Потом была история со свежим молоком. Потом с осой.

Потом была попытка полить огород. Часть огорода превратилась в болото. Никита уже сам не понимал, делает ли он это случайно или специально хочет навредить и себе и всем вокруг.

Через неделю пребывания, Никита наконец полноценно поскользнулся на лестнице в погреб. До этого он пару раз удерживался, но теперь знатно отбил пятую точку.

С шишкой от колодца, отбитым копчиком, исцарапанными руками, весь покусанный, не высыпающийся, шугающийся от любого шороха, Никита вылил всю свою злость на Кузьмича — соседа. Тот пришёл во двор к Фёдору и стал набирать дрова в тележку. Никита в изменённом состоянии, злой на весь мир, воспринял это как воровство и чуть ли не накинулся на Кузьмича, крича что-то про «собственность», «воров» и даже используя слово «охренел».

Кузьмич посмотрел на него, сплюнул и молча ушёл. Никита не знал, что эти дрова были общими.

Вечером к Фёдору пришла соседка, баба Люба, и сказала, что Кузьмич сильно обиделся, а у него сердце плохое, и если что случится, то «на вашей совести будет».

— Молодец, — сказал Фёдор Никите. — Защитил «собственность».

Никита промолчал.

Прошли ещё две недели. Никита продолжал зарабатывать синяки и царапины, портить и стирать одежду, получать от животных — к собаке и петуху присоединилась коза. Впрочем, ущерба от него стало меньше. Зато отношения с другими жителями деревни не клеились, над ним откровенно смеялись, а он вместо того, чтобы учиться, злился и огрызался. Никаких привычных развлечений не было, Никита постоянно был раздражён и уже даже стал выражать недовольство Фёдором, хотя прямо отказываться от его поручений ещё побаивался. Он понял, что здесь ему не прижиться, состояние его было ужасным, и он думал, как сбежать в город.

А потом случилась история с тем самым соседом Кузьмичом.

***

В тот вечер Никита сидел на крыльце и смотрел на грязь вокруг. Два дня шли сильные дожди, вокруг была чавкающая жижа, между которой лежали тонкие тропки из камней и досок. Фёдор возился в сарае. Было тихо, а Никите — максимально тошно. И он не знал, как что-то изменить.

Вдруг калитка распахнулась, и вбежала баба Люба — запыхавшаяся, растрёпанная.

— Фёдор! — заорала она. — Фёдор! Кузьмичу плохо!

Дед выскочил из сарая:

— Что случилось?

— Сердце! — Люба схватилась за грудь. — Лежит, не встаёт, дышит тяжело. «Скорую» надо, срочно!

Фёдор кинулся в дом к телефону. Никита молча и апатично смотрел на происходящее, ему было всё равно. Фёдор вышел через минуту, хмурый.

— Вызвал. Как обычно, до нас часа полтора, не меньше.

— Полтора часа? — ахнула Люба. — Да он же не доживёт!

Фёдор пошёл в дом к Кузьмичу. Тот лежал на кровати, синий, с перекошенным лицом, и хрипел. Дышал с трудом, руками сжимал грудь. Фёдор дал ему какие-то капли, открыл все двери и окна, велел не двигаться. Оставалось только ждать.

Телефон зазвонил через полтора часа.

— Что? — Фёдор слушал, и лицо его становилось всё мрачнее. — Понял, пусть ждут, минут двадцать. — Он нажал отбой. — «Скорая» застряла. Судя по описаниям, возле старой станции. Там сейчас после дождей черт знает что…

— И что теперь? — Баба Люба побледнела.

Дед внимательно посмотрел на Никиту.

— Одевайся, пойдём. Поможешь.

Почему-то Никита даже не был против. Он был готов на всё, лишь бы что-то происходило.

***

Они нашли машину через тридцать минут. Как назло, снова начал накрапывать дождь. Никита тяжело дышал, идти по жиже в тяжелых сапогах было очень неудобно. С ним никогда не происходило ничего подобного.

Рядом с машиной стояли трое: водитель в тёмной куртке, пожилой врач в очках и молоденькая медсестра в форменной ветровке. Все трое были в грязи. Уставший водитель без лишних приветствий махнул рукой подошедшим.

— Толкайте.

Фёдор и Никита молча встали сзади машины. Врач и медсестра — по бокам кабины. Водитель дал газ, и началось…

Машина дёргалась, подавалась вперёд и снова завязала. Они толкали снова и снова. В один из передыхов Фёдор посмотрел на измождённую медсестру.

— Садитесь в машину. Тут дальше легче будет, я эту дорогу знаю. И вы, — обратился он к врачу, — тоже садитесь. Мы дальше сами, тут дорога будет проще.

Фёдор соврал: он знал, что легче не будет. И они снова, теперь вдвоём, стали толкать. Никита не чувствовал рук, болела спина, жгло в горле. Но он толкал. Почему-то он понимал, что надо просто толкать. Не то чтобы он сильно беспокоился о Кузьмиче. Хотя…

Вдруг дед Фёдор вскрикнул и осел прямо в грязь.

— Дед? — Никита подошёл к нему.

— Колено… — Фёдор пытался подняться, морщась от боли. — Всё же не выдержало… Старая история... Твою ж мать…

— Садитесь в машину, — сказал врач, выходя из машины. — Мы сами.

— Куда ж вы сами, — Фёдор попытался навалиться на машину.

— Ничего, — улыбнулся врач. — Бывало и хуже. Пошли, Вика.

Медсестра, врач и Никита снова встали за машину. Ещё минут через десять водитель остановился, вышел, подошёл к переднему колесу и присвистнул.

— Твою ж дивизию, — пробормотал он, наклоняясь. — Одно к одному. Напоролись на что-то, порезались. Далеко ещё? — спросил он Фёдора.

— Недалеко. Пусть парень отведёт врачей, — ответил дед и обратился к Никите. — Отведи врачей и иди к Петровичу, дом с жёлтой пристройкой. Это его петух тебя клевал, ха-ха. У него трактор. Правда, он глохнет и греется, хорошо бы почистить там всё.

Все посмотрели на Никиту, тот слегка покачивался.

— Сможешь? — спросил Фёдор.

Никита каким-то блуждающим взглядом обвёл всех вокруг и вдруг увидел лицо медсестры. До этого он не мог её разглядеть. Оно показалось ему очень милым, хотя тоже было перемазано грязью, из-под капюшона лезли светлые и тоже испачканные волосы.

— Конечно, смогу, — неожиданно бодро ответил Никита. — Пойдёмте. — И он как ни в чём не бывало пошёл в сторону деревни. Внезапно ему стало хорошо. Он вёл врачей к больному и чувствовал, что он что-то значит. Не деньги, не машины, не шмотки — сейчас не они делали его кем-то. Это было новое и, в каком-то смысле, необычное ощущение. Он даже попытался протянуть руку медсестре перед очередной огромной лужей, но вышло очень неловко, и он больше этого не делал.

***

Дождь усилился, когда они дошли до деревни. Никита привёл врачей к дому Кузьмича, позвал бабу Любу и направился к дому Петровича.

Была уже ночь, фонарей в деревне не было, небо было затянуто, фонарик светил всё тусклее. Никита побрёл к дому Петровича, ориентируясь по памяти.

Пёс у Петровича был злющий. Он и помог разбудить хозяина своим лаем.

— Кого там носит? — раздался из дома сонный голос.

— Дядя Петрович! — закричал Никита. — Это я! От Фёдора! Там «скорая» застряла, трактор нужен!

В доме зажёгся свет. Через минуту на крыльцо вышел заспанный мужик в ватнике, накинутом поверх майки.

— Какая «скорая»? — недовольно спросил он. — Ночь на дворе.

Никита кратко и уверенно рассказал ситуацию, чему даже сам удивился. Его вид и тон произвели впечатление на Петровича и не потребовали дополнительных вопросов.

Петрович крякнул и почесал затылок.

Вскоре они вдвоём стояли возле трактора, у Петровича было озабоченное лицо.

— Сейчас, — бормотал он, залезая в кабину. — Заведём…

Трактор действительно завёлся, выехал со двора и… заглох.

— Греется, — сказал Петрович, вылезая. — Надо там почистить всё. Темно, ёлки…

— Я помогу, — сказал Никита и снова удивился своим словам.

Петрович посмотрел на него с сомнением:

— А ты понимаешь?

— Немного.

Никита и правда немного понимал. Единственное немажорное занятие, которое ему нравилось, — это ковыряться в обеих папиных машинах. Папа ругался, потому что часто это было не обязательно и не всегда выходило с пользой. Но Никита умел залезть под капот, и Степаныч даже иногда его хвалил. Не то чтобы он был большим спецом, но кое-что понимал.

Через час мотор трактора работал более-менее сносно и не глох. Никита теперь был не только в грязи, но и во всём остальном, что можно было найти в тракторе. Ещё довольно сильно болел свежезащемлённый палец.

А Петрович смотрел на него странным взглядом, в котором была смесь удивления и даже где-то уважения.

***

Когда они добрались до «скорой», у той уже было поменяно колесо. А дед Фёдор довольно проворно передвигался с тросточкой, которую ему выдал водитель.

Наконец, на буксире «скорая» доехала и до деревни. Доктор торопил. Кузьмичу поставили капельницу, но ему нужна была госпитализация. Его аккуратно загрузили в скорую. Все были вымотаны, но ещё предстояла дорога обратно. Все понимали, что из-за шедшего дождя дорога лучше не стала.

Никита сказал, что поедет с Петровичем, мало ли что. И в очередной раз удивился своему решению.

Ещё через полчаса кортеж из трактора и «скорой» выбрался на асфальт. Водитель и доктор вышли из машины, пожали руки Петровичу и Никите и уехали. Из дверей скорой выглянула медсестра и тоже махнула им рукой.

***

Когда трактор вернулся в деревню, уже начинало светать. Никита стоял перед домом, грязный с ног до головы, мокрый, продрогший, с ломотой во всём теле. Из дома вышел Фёдор со своей новой тростью, в суете он забыл её вернуть.

— Ну что? — спросил он.

— Уехали. — Никита попытался улыбнуться. — Сказали, всё должно быть нормально.

Фёдор долго смотрел на него.

— Чай будешь?

— Буду, — сказал Никита.

***

На следующий вечер к Фёдору наведалась вся деревня. Баба Люба принесла пирожков, Петрович — самогон, обосновав это «платой» за помощь в починке трактора. Все обсуждали произошедшее. И то и дело… хвалили Никиту.

Никита сидел красный и не знал, куда деваться. Ему было неловко и странно. Он никогда не чувствовал ничего подобного — чтобы на него смотрели с настоящим уважением.

Следующие пару дней с Никитой что-то происходило. Он замкнулся, старался никуда не выходить из дома и не контактировать даже с дедом. На третий день после событий вечером, когда они молча пили чай, он рассказал Фёдору всю правду об аварии. Про то, как просмотрел красный, про мужика в больнице, как испугался и убежал, и как отец его спрятал.

Дед слушал не перебивая. Когда Никита закончил, он долго молчал, видно было, что напряжённо думал. Потом сказал очень серьёзно:

— Хорошо, что рассказал. Но это первый шаг.

— Что? — не понял Никита. — Какой первый шаг?

— К тому, чтобы стать человеком. — Фёдор встал и подошёл к окну. — Признать, что ты натворил, признать вину — это первый шаг. Но сказав «а», надо говорить «б».

— Какое «бэ»? — удивлённо моргал Никита. Он ожидал другую реакцию и готовился к праведному гневу и долгим наставлениям от деда. Но такого не ожидал.

— Давай спать, — ответил Фёдор.

***

Следующий день Никита ходил как в воду опущенный. Вечером у него поднялась температура, всю ночь его лихорадило. К утру отпустило, вечером он подошёл к деду.

— Мне надо вернуться? — неуверенно спросил Никита.

— Это сам решай, — отрезал дед.

— Страшно, — тихо произнёс Никита. — Это же уголовка. Меня в тюрьму посадят?

У деда блеснули глаза.

— О себе думаешь. А того, кого ты чуть не убил или инвалидом сделал, — про него не вспомнишь?

— Да я… Я помогу! Я… То есть попрошу отца…

— Отец, думаю, уже всё давно сделал. И лечение, и компенсации.

— Так я… Тогда… — Никита осекся и чуть не плакал. — Я… Тогда…

— Ты придешь к тому мужику, к его семье и извинишься. А потом… вероятно, сядешь в тюрьму. Но может, и нет. Чистосердечное раскаяние, какие-нибудь там поручительства… Не знаю, как это сейчас работает. Но дело не в этом. — Фёдор замолчал и молчал довольно долго. Никита смотрел на него умоляющим взглядом, ему нужно было, чтобы дед продолжал. Через какое-то время Фёдор продолжил:

— Нести ответственность за свои поступки — это путь мужчины. Бояться, но делать — это путь мужчины. Не убегать — это путь мужчины. И ты сейчас решишь, встанешь ты на этот путь или нет. Но в любом случае, при любом твоём решении, — здесь остаться ты не сможешь.

Никита всё понял. При любом его решении оставаться у Фёдора он не сможет.

— Страшно, — повторил Никита.

Фёдор кивнул:

— Страшно. Это нормально.

Никита замолчал и стал смотреть в темноту за окном. Почему-то ему вспомнилась медсестра Вика. Как она тоже толкала машину, как он неловко подал ей руку у лужи, как она махнула из машины, когда уезжала.

За окном была темнота, и она тоже смотрела в ответ. Но сейчас, впервые в жизни, Никита был готов не отвести глаза, он был готов бросить вызов этой темноте.