Женщина подошла к Анне на ступенях собора в Кашире, сразу после литургии.
— Девушка, помогите, пожалуйста. У меня зрение совсем сдало, второй год от очков толку нет. Не сосчитаю — сколько куполов на нашей церкви?
Анна подняла голову. Купол центральный, большой, и четыре по углам, поменьше.
— Пять.
— Спасибо тебе, доченька. Дай Бог здоровья.
Женщина поклонилась и пошла к воротам. Шла не торопясь, спокойно. На вид ей было под семьдесят: плотная, в тёмной куртке поверх длинной юбки, серый платок завязан сзади узлом. Лицо обыкновенное, не злое, не доброе. Глаза только странные — светлые, без выражения, не моргающие, как у птицы.
Анна постояла на крыльце. Что-то в этой сцене было не так, но что — она тогда не сообразила. Подошла свекровь, и они пошли к машине, где их ждал муж.
Это было на Покров, в октябре. На Покров Анна со свекровью всегда ездили в собор — Лидия Михайловна с этим праздником возилась, пекла пироги с капустой и брусникой, не пропустить службу было для неё делом принципа. Анна обычно отказывалась — она в храм почти не ходила, крещёная, но без привычки, — а в этот раз поехала. Думала: вдруг поможет. Они с Сергеем три года не могли завести ребёнка. Анализы были чистые с обеих сторон, врачи разводили руками. Анна перебрала уже всё — витамины, гормональные курсы, иглоукалывание, поездку в санаторий. Оставалась церковь.
Через два дня после Каширы она проснулась с тошнотой. Подумала с надеждой — может быть. Тест показал одну полоску. Через неделю тошнота не прошла, добавилось головокружение. Анна записалась к терапевту. Терапевт ничего не нашла, отправила на анализы. Анализы пришли чистые. Назначили витамины и магний.
Магний не помог. К концу второй недели Анна приезжала с работы и ложилась в одежде. На работе — она вела бухгалтерию небольшой строительной фирмы на Бауманской — стала забывать цифры. Набирала в платёжке сумму и через минуту не помнила, какую набрала. Перепроверяла по три раза. Главный бухгалтер однажды отвела её в сторону и спросила: «Аня, у тебя дома всё нормально?» Анна сказала, что нормально.
У Сергея в этот же месяц начались мигрени, которых раньше не было. Через работу его направили на МРТ — чисто. Невролог выписал лекарства. Сергей жаловался, что не высыпается, хотя ложился рано. По выходным они теперь не выходили — раньше ходили в бассейн или в парк, а теперь Анна засыпала на диване сразу после обеда, и Сергей засыпал рядом.
Сны у неё стали тяжёлые. Снилось одно и то же: она стоит на ступенях соборного крыльца, смотрит вверх и считает купола. Их семь. Потом девять. Потом она сбивается. Просыпалась со слезами на щеках, не понимая, чего плакала.
На третью неделю Сергей сказал: «Аня, у тебя лицо серое уже. Поехали к врачу нормальному.» В платной клинике её обследовали с нуля. Опять чисто. Гематолог пожала плечами: «Может быть, депрессия. Сходите к психотерапевту.»
К психотерапевту Анна не пошла. Пошла в храм у себя в Реутове — на Юбилейном проспекте. Сама не знала зачем. Поставила свечи, постояла молча у иконы Богородицы. Из храма вышла такая же опустошённая, как пришла.
Когда она надевала куртку в притворе, к ней подошла пожилая прихожанка. Маленькая, сухая, лет семидесяти, в синей вязаной кофте поверх платья, белый платок на голове.
— Девочка, подожди. Постой минуту.
Анна остановилась.
Женщина посмотрела на неё внимательно, без любопытства.
— Кто тебя считать заставил?
Анна не поняла.
— Купола ты считала?
Анна вспомнила Каширу. Рассказала. Звали женщину Зинаида Петровна, она работала в Троицком уже двенадцать лет, до этого — на Высоко-Петровском подворье в Москве. Знала вещи, о которых в книжках не пишут. Выслушала Анну, ничего не перебивая, потом тихо вздохнула.
— В Успенском пять куполов. Ты их пересчитала и вслух назвала. Это, девочка, не просто слова. Та женщина, что тебя спросила, не зрение проверяла. Им нужно, чтоб ты сама сказала число — без насилия, по доброй воле. Тогда они себе берут по пять единиц с любого ресурса. Здоровье, удача, силы, ясность. Иногда годы жизни берут. Те, кто злее.
— Кто «они»?
— Не разбирайся, кто. Тебе важно вернуть, а не понять. У них своя работа, у нас своя.
Села с Анной на скамеечку у северной стены. Объяснила, что делать.
Сначала — отстоять ближайшую литургию от начала до конца, ничего не пропуская. Перед службой исповедаться: рассказать священнику слово в слово, как было. Не оправдываться, не объяснять, что не знала — просто рассказать. После исповеди — причаститься.
Потом — три недели каждый день читать дома Псалтирь, по одной кафизме.
И главное — больше у церкви ни с кем не разговаривать. Никогда. Подходят с любым вопросом — «сколько времени», «сколько икон», «сколько куполов», «как тебя зовут», «откуда» — отвечаешь одно: «Прости, не знаю.» И идёшь дальше. Хоть это правда, хоть нет — отвечаешь так. Это не грех. Это самозащита.
— Они подходят там, потому что в этом месте человек открыт. Он только что молился, только что свечу ставил, у него нутро нараспашку. Не у магазина к тебе подошли, не у метро. У ворот.
Анна спросила:
— А почему именно купола? Можно же по-другому.
Зинаида Петровна помолчала, подбирая слова.
— Купола — число посвящённое. Их же не как попало ставят. Один — это Христос. Три — Троица. Пять — Спаситель и евангелисты. Семь — таинств. Тринадцать — Христос и апостолы. Когда ты их пересчитываешь и вслух называешь, ты как бы посвящаешь это число — отдаёшь. А кому отдаёшь, не контролируешь. У того, кто рядом стоит и слушает, своё ухо. То же со временем у церкви — нельзя называть час, потому что время в храме другое, чем на улице. Со свечами то же — нельзя из рук в руки. Все эти правила, девочка, не из ничего взялись. Сто лет назад каждая бабка их знала. Сейчас не знают, и нам с тобой приходится по новой объяснять.
— А что с ними самими? С теми, кто берёт?
— А ничего. Берут, уходят, тратят на своё. Своя жизнь, своё горе, свои дети, свои болезни. Не злодеи — людишки. Но тебе от этого не легче. Поэтому проще научиться не отдавать.
Анна сделала всё, как сказала Зинаида Петровна. Исповедалась в субботу — батюшка молодой, лет тридцати, выслушал спокойно, переспросил подробности, прочитал молитву. Причастилась в воскресенье на литургии. Псалтирь читала вечером, после работы, после ужина, перед сном — двадцать минут вслух, тихо, не понимая многих слов, но дочитывая до конца. Сергей сначала странно на неё посмотрел, потом перестал — не его дело.
Через четыре дня тошнота прошла. Через неделю вернулся аппетит. Через две — Анна впервые за месяц проспала ночь без снов. Через три — на работе ей сказали, что она выглядит, как раньше.
В декабре, на праздник Введения, она снова поехала с Лидией Михайловной в Каширу. В Успенский собор зашла, перекрестилась у входа, не подняла глаз на купола. Стояла литургию, ставила свечу, причастилась. На крыльце задержалась — Лидия Михайловна осталась говорить с настоятелем. У внешних ворот Анна заметила женщину в сером платке. Не ту — другую, помоложе, лет пятидесяти, в коричневом пальто. Женщина стояла лицом к воротам, смотрела на выходящих.
Из храма вышла девушка лет двадцати трёх, в светлой куртке, с мамой. Мама свернула к лавке у ограды, девушка осталась на крыльце ждать. Женщина в коричневом пальто шагнула к ней. Анна услышала первые слова:
— Девушка, не подскажете, у меня плохо со зрением...
Анна подошла быстро. Взяла незнакомую девушку под локоть, как старшая подруга.
— Извини, Маша, мы уже опаздываем. Пошли.
Девушка удивлённо посмотрела, но Анна уже вела её к воротам, в обход женщины в коричневом. Отошли шагов на двадцать.
— Меня не Маша зовут, — сказала девушка. — И мы не знакомы.
— Знаю. Прости. Просто — постой со мной минутку. Скажи маме, что ты замёрзла, и идите домой. С этой женщиной не разговаривай.
Девушка посмотрела через плечо. Женщина в коричневом пальто уже отвернулась, шла вдоль ограды в сторону другой выходящей.
— Спасибо, — сказала девушка медленно. — Я не понимаю, но — спасибо.
К концу зимы Анна забеременела. Ребёнок родился осенью, мальчик, Тимофей, три семьсот, здоровый. Анна крестила его в Троицком храме Реутова, у того же молодого батюшки. Зинаида Петровна на крещение пришла. Анна подарила ей коробку зефира, который та любила.
Куполов на Троицком храме — три. Анна это знает, но никогда вслух не называет. Когда у неё спрашивают на улице время, а спрашивают часто, она ходит с коляской, Анна отвечает: «Простите, не знаю, часы дома забыла.» Часы у неё на запястье. Это видно. Никто не настаивает.
