На этой большой и амбициозной композиции (108 x 196,5 см) видение французского художника Эдуарда Мане (1832–1883) своего общества и его столицы в необычайной степени совпадает с видением самого общества.
Написанная летом 1867 года, когда Вторая Всемирная выставка на Марсовом поле и его собственная ретроспективная выставка на другом берегу Сены, на площади Эма, были открыты, а Париж кишел посетителями со всего мира, эта картина передает своим панорамным видом города и ярмарочной площади, оживленными фигурами на разнообразном фоне и даже своей светящейся атмосферой и уверенным исполнением веру в те ценности, которые олицетворяла выставка — универсальность, прогресс и надежду.
Это эйфорическое настроение не продлилось долго ни для художника, ни для его общества: через два месяца после открытия обеих выставок Мане покинул Париж, отправившись в столь необходимый отпуск, разочарованный почти всеобщей враждебностью, с которой столкнулась его смелая попытка привлечь широкую аудиторию, а во Францию дошли известия о казни императора Максимилиана в Мексике — последнее и самое серьезное свидетельство неспособности Наполеона III решить свои проблемы внутри страны и за рубежом.
Но в тот короткий июньский период, когда Мане решил воспеть оптимистическую веру своей страны в материальный и культурный прогресс, а также в себя как мировую державу, и отождествить с ней свою собственную мечту о самореализации и признании, такая картина еще могла быть написана, и на ней символ надежды и мира — воздушный шар его друга Надара «Le Géant» — все еще мог быть изображен парящим над ярмаркой.
Даже выбирая место для показа выставки, Мане шел в ногу со временем.
Ведь именно эта перспектива, со склона Трокадеро на противоположном берегу Сены, рекомендовалась в современных путеводителях и предпочиталась в популярных ориентационных и сувенирных гравюрах.
Его точное местоположение было определено на вершине холма, на пересечении улиц Винёз и Франклин.
Но, как ясно видно на изображении той же сцены, сделанном Бертой Моризо (1841–1895) с того же места (рис. внизу), Мане на самом деле стоял на полпути вниз по склону холма, ближе к выставке, которая и была его настоящей темой.
Подобно популярным гравёрам, он следовал принципу синекдохи, изображая обширную городскую панораму несколькими наиболее узнаваемыми достопримечательностями — слева направо: двойные шпили Сент-Клотильды, двойные башни Нотр-Дама, купол Сен-Луи-де-Инвалид и купол Пантеона, — а лабиринт ярмарочной площади — некоторыми из её наиболее характерных сооружений — опять же слева направо: колоннадный французский маяк, огромный выставочный зал и похожий на клетку английский маяк.
Но в отличие от гравёров, которые использовали перспективу с высоты птичьего полёта, чтобы как можно яснее показать ярмарочную площадь и город, иногда сочетая её с традиционной перспективой садов Трокадеро и их посетителей, Мане рассматривал всё с одной, относительно низкой точки обзора; и в результате его картина содержит больше наложения форм и, следовательно, больше путаницы для глаза.
Кроме того, он довольно резко сопоставил сады и фигуры на ближнем берегу Сены с деревьями и выставочными зданиями на дальнем берегу, практически исключив саму реку и её причалы.
Хотя это помешало ему передать точную топографическую информацию, что было одной из главных целей популярных гравёров, это позволило достичь пластической силы и объёмности, совершенно чуждых им, а также полнее, чем они, выразить подавляющее обилие и разнообразие ощущений, вызванных огромной всемирной выставкой.
Фигуры на переднем плане также играют свою роль в передаче этого ощущения космополитического многообразия.
Кажется, что они рассредоточены неформально, хотя на самом деле выстроены по диагоналям, пересекающимся в центре, и включают в себя, помимо всадницы, рабочего, двух женщин из рабочего класса, кокодетту и её спутницу, пару буржуазных туристов, двух беспризорников, двух денди средних лет, трёх императорских гвардейцев и приёмного сына Мане, Леона Леенхоффа, выгуливающего собаку.
Картину можно увидеть в Норвежской национальной галерее.