Девочка18 лет. Она едет на школьном автобусе домой. Обычный день, который через секунду перестанет быть обычным.
Трамвай. Удар металла о металл. Автобус складывается, как консервная банка. Пассажиров швыряет по салону. А девочку... девочку пронзает железный поручень. Он входит через левое бедро, разрывает внутренности и выходит наружу через влагалище. Позвоночник ломается в трёх местах. Таз — в крошку. Ключица, рёбра, нога — всё перемешано в единый крик.
Её находят среди обломков. Голую. В крови. Но живую. И это, пожалуй, самое жестокое, что могло случиться.
Дальше будет 32 операции, гипсовые корсеты, металлические спицы, три выкидыша, ампутация ноги и 143 картины, на которых она будет смотреть на себя как на живой труп. Но об этом — чуть позже.
Сегодняшняя наша героиня та самая женщина с монобровью, которую превратили в феминистскую икону, открытку для блокнотов и мем про «боль внутри». Но давайте честно: большинство понятия не имеет, насколько всё было жёстко.
Она не рисовала свои страдания. Она вырезала их из себя. Буквально. И отдала холсту.
Посмотрим на Фриду глазами психолога, важно оговориться: мы не ставим реальный клинический диагноз (это было бы некорректно), а лишь рассматриваем гипотетические категории, в рамках которых можно описать личность и творчество. Увидим, как можно превратить тело в поле битвы, а боль в единственное оружие.
Политическая невеста, которая не захотела быть тихой
Фрида родилась в 1907 году в Мехико. В разгар революции. Её отец еврей-эмигрант из Германии, мать индейско-испанского происхождения. Дом вечно пахнет порохом и разговорами о земле, свободе, крови.
Она вступает в коммунистическую партию. В 17 лет. И гордо носит это клеймо всю жизнь.
Потом появляется Диего Ривера. Гигантский, как стена, гений фресок, бабник и старый большевик. Он старше её на 21 год. Он весит под 130 кг. Он спит с кем попало, включая её собственную сестру.
И Фрида… выходит за него замуж. Дважды.
С точки зрения политкорректного искусствоведения — это токсичнейший союз, классический паттерн жертвы. Но не спешите.
«В моей жизни было две аварии: автобус и Диего. Автобус был хуже», — писала она.
Вот это и есть её политический жест: не быть жертвой. Она не ныла. Она брала кисть и рисовала Диего у себя на лбу. Буквально на автопортрете «Диего и я» его лицо проступает сквозь её третий глаз. Он внутри неё. Как опухоль, которую нельзя вырезать, но можно переписать.
Они вместе. Они — катастрофа. Они — лучшее, что случилось с мексиканским искусством.
С одной стороны, её живопись — это протест против буржуазной морали, американского империализма, традиционной семьи. Она носит теуанские платья (которые сама придумала), красит губы в красный, курит и пьет текилу. В её доме висит портрет Сталина и Ленина.
Но политика — это внешний слой. Давайте снимем его.
Тело, которое предало её трижды
А внутри — чистая, бесконечная, клиническая травма.
Первый удар. В шесть лет — полиомиелит. Правая нога тоньше левой. Она на всю жизнь остаётся хромой. Дети дразнят «Фрида-деревянная нога». Она начинает носить длинные юбки, чтобы скрыть уродство. И, внимание, с этого момента зеркало становится её врагом и другом.
Второй удар — нокаут. 17 сентября 1925 года. Школьный автобус врезается в трамвай. Металлический поручень пронзает её тело. Входит через бедро, выходит через влагалище. Позвоночник сломан в трёх местах. Таз раздроблен. Ключица, рёбра, нога — всё в осколках.
Её везут в больницу. Месяц в гипсе. Потом ещё три месяца. Потом ещё.
«Я лишилась девственности от удара железного прута», — скажет она позже.
Она не может ходить. Не может сидеть. Она лежит в корсете — гипсовом, кожаном, металлическом почти всю оставшуюся жизнь. Врачи говорят: не будет детей.
Что делает 18-летняя девушка, которая не может встать с кровати? Ей дарят краски. И над кроватью вешают зеркало.
Так начинается её аутопсия. Автопортрет за автопортретом. Она смотрит на себя как на труп, который почему-то ещё дышит.
Третий удар — бесплодие. Она беременеет. И теряет ребёнка. Не раз. Не два. Три, а может, четыре выкидыша. Каждый раз — кровь, больничная палата, депрессия.
Потом она нарисует «Больничную палату Генри Форда» де её тело лежит на койке в окружении символов: улитка (медленное время), зародыш (потерянный ребенок), пневматический аппарат (бесполезная техника). Это не картина. Это крик.
Единственная. Или как она пересобрала себя из гипса и крови
А потом она возвращается к Диего. Снова. И он снова изменяет. С её сестрой Кристиной.
Фрида бреет волосы на затылке. Выпивает. Пьёт как мужик — не закусывая. И рисует «Несколько маленьких царапин» — где голова женщины (самой Фриды) парит над телом в крови. На раме написано: «Я только несколько маленьких царапин — шутка».
Это не шутка. Это нож в спину, который она превратила в искусство.
В 1953 году ей ампутируют правую ногу выше колена. Гангрена. Та самая нога, которая была тоньше с детства. Её уносят.
Она говорит: «Ноги — что с них взять. У меня есть крылья». И заказывает протез с красной туфелькой.
Она пишет натюрморты с арбузами. На последнем надпись: «VIVA LA VIDA» (Да здравствует жизнь). Умирает через несколько дней. Официально от тромбоэмболии. Неофициально от всего сразу.
Заглянем в сюрпалату № 6. Осторожно, без клейма.
Что мы видим, если посмотреть на Фриду не как на икону, а как на человека?
- Хроническое посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) после аварии, десятков операций, ампутации, выкидышей. Её картины классическая сублимация, переработка травмы в символический язык. Каждый автопортрет — это сеанс терапии.
- Соматоформное болевое расстройство боль реальна, но её причины невозможно полностью объяснить органическими повреждениями. Фрида чувствовала тело как арену пыток. И рисовала это с почти хирургической точностью.
- Зависимые отношения с чертами контрзависимости она привязана к Диего, как к наркотику. Уходит, возвращается, терпит измены, сама заводит романы (с мужчинами и женщинами). Это не мазохизм. Это попытка контролировать то, что контролю не поддаётся: близость, принятие, страх одиночества.
Сама Фрида не ходила к психоаналитикам. Она говорила:
«Я не больна. Я сломана. Но я художница — и я умею склеивать себя обратно».
И вот в чём главное: она не приукрашивала. Ни боль, ни кровь, ни слёзы. На её картинах «Автопортрет с терниями на шее» колибри (символ надежды) висит мёртвым. А на шее шипы, впивающиеся в кожу.
Она не ждала сочувствия. Она требовала видеть.
Так где проходит грань?
Если бы Фрида Кало родилась в 2000-м, ей бы прописали:
- антидепрессанты (флуоксетин),
- опиоиды от боли (трамадол),
- нейролептики при тревоге,
- и когнитивно-поведенческую терапию раз в неделю.
Скорее всего, она бы стала… стабильной. Тихая женщина на инвалидной коляске, которая редко выходит из дома. Может быть, вела бы блог о жизни с хронической болью. Но готова ли психология к тому, чтобы не лечить, а сохранять галлюцинации, навязчивости, боль если они становятся топливом для искусства?
Фрида выбрала другое. Она не сдалась. Она кромсала себя на холсте, потому что в реальности не могла. И это спасло ей жизнь на 47 лет.
А теперь вопрос к вам:
Фрида Кало — пример того, как травма рождает гения? Или это просто очень красивая сказка, которую мы рассказываем, чтобы оправдать собственное нежелание лечить душевную боль?
И главное: если бы ей в 18 лет в больнице дали не зеркало и краски, а курс психотерапии и таблетки — «Сломанная колонна» была бы написана? Или мы бы просто получили «хорошо адаптированную пациентку с посттравматическим синдромом»?
Пишите в комментариях. Не стесняйтесь