Замечание Николая Лаврентьевича Ширяева
Наша история наполнена таким множеством легенд, что необходимо относиться к ним с величайшею осторожностью. Так, между прочим, встречается упоминание "о происхождении Царскосельского Казанского кладбища", составленную протоиереем Иваном Александровичем Смирницким, где передается следующее:
"Об устроении кладбища передают, что Александр Дмитриевич Ланской, пользовавшийся особенным расположением императрицы Екатерины II, выехал однажды на охоту, и когда проезжал по здешней окрестности, то выбежавший из кустарников заяц испугал его лошадь, которая сбила Ланского с себя, и он, страшно ушибленный, вскоре скончался.
Императрица, видевшая все это с балкона своего дворца, распорядилась устроить тут церковь и кладбище. Ланской был сперва погребен близ старого дворца, в садике императрицы, а по освящении церкви, прах был перенесен сюда".
Поинтересовавшись узнать, откуда о. И. Смирницкий почерпнул это сведение, я хотел было лично спросить его о том, но оказалось, что священник этот уже скончался, а из других источников узнал я, что вышеприведенную легенду передавал о. Смирницкому один из старожилов города Царского Села.
О том, что вышеприведенное предание от слова до слова вымысел, не стоит много распространяться. Достоверные известия о смерти генерала Ланского напечатаны на основании записок лечившего его доктора Вейкарда и находятся в письмах императрицы Екатерины II к барону Гримму, где ясно обозначена самая болезнь Ланского: злокачественная пятнистая горячка (fièvre maligne et pourprée; здесь обозначение болезни Екатириной II, см. "другие публикации" (ред.)); впрочем, доктор Вейкард называет его болезнь "гнилою жабою или злокачественной скарлатиной".
(здесь справка ИИ: Исторически термином "жаба" (или "гнилая жаба") в медицине называли тяжелые формы ангины с некротическими (гнойными и омертвевающими) процессами в горле, а "злокачественной скарлатиной" - тяжелейшую токсическую форму скарлатины)
Изложение болезни А. Д. Ланского профессором А. Г. Брикнером, на основании автобиографии лейб-доктора М. А. Вейкарда
Летом 1784-го фаворит императрицы Александр Ланской года опасно заболел. Когда у Ланского обнаружилась "лихорадка и сильная боль в горле", к нему пригласили некоторых хирургов, а придворного медика Роджерсона не позвали.
Когда Вейкард вошел в комнату больного, сей последний сказал: "Я очень болен, но я ничего не приму. Очевидно, замечает Вейкард, Ланской презирал врачебное искусство по примеру Екатерины и Потемкина, смеявшихся над докторами".
Вейкард, улыбаясь, заметил Ланскому, что "многих лекарств употреблять не нужно, но что едва ли можно обойтись без лекарств вообще".
Вейкард уже увидел, что Ланской страдает жабою (здесь гнилой?). С большим трудом он, с помощью императрицы, уговорил больного дозволить, чтобы ему пустили кровь, причем Ланской упал в обморок. Этот обморок возбудил в Вейкарде сильные опасения.
На другой день больному было легче. Однако он, очевидно, не желал помощи Вейкарда, послал в Петербург за военным доктором Соболевским, с Вейкардом обращался грубо и пр. Сорвав с шеи и бросив на пол примочку, положенную Вейкардом, Ланской закричал неистово: "Что он за доктор, когда не может вылечить меня?!". Другим лицам Ланской говорил, что "непривлекательная наружность Вейкарда совсем надоела ему".
Обиженный всем этим, Вейкард хотел было выйти из комнаты, однако в эту минуту явилась Екатерина, села к больному на кровать и заговорила с ним по-русски. Вейкарду казалось, что императрица старалась успокоить Ланского. Больной подозвал Вейкарда и спросил: "Не правда ли, вы сами опасаетесь за исход моей болезни?".
Вейкард, не без раздражения, сказал сухо: "Может быть, это так. Я не считаю болезнь за ничтожную, но я все-таки думаю, что есть возможность помочь делу".
Между тем обнаруживались все более ясно признаки злокачественной жабы. Вейкард удалился в свою квартиру. Узнав о приезде доктора Соболевского, он считал своею обязанностью объясниться с ним "о характере и ходе болезни Ланского" и советовал ему "соединить в этом случае крайнюю осторожность с некоторою решимостью".
На предложение употребить пиявки или какой-то пластырь, Соболевский ответил: "Все это не нужно; с этой болезнью я справлюсь очень скоро". Затем Соболевский предписал употребление промывательных, заставлял больного пить много свежей воды и тому подобное.
Вейкард находился в крайнем волнении. Когда, после обеда, при дворе ходил слух, что "больному лучше", он в раздражении сказал присутствовавшим: "Я готов биться об заклад, что завтра и императрица, и доктор, и пациент будут в недоумении и что снова пошлют за мною".
И действительно, на другой же день, в субботу утром, опять-таки пригласили Вейкарда к больному. Тут, в присутствии Ланского, он, не скрывая своего раздражения, жаловался на "странное обращение с ним".
"Со мною поступили дерзко, - говорил Вейкард, - я не с тою целью приехал в Россию, чтобы здесь погубить свою репутацию. Напрасно упущено много времени для того, чтобы помочь больному; в таких случаях каждая минута бывает драгоценна".
Императрица в это время держала себя как нельзя лучше. Неуместные в этом случае слова Вейкарда не лишили ее терпения и сдержанности. Принимая в соображение опасное положение больного, стараясь избегнуть всего, что могло беспокоить Ланского, она тихо, ласково и в веселом тоне возражала Вейкарду:
- Вы, доктора, - сказала она, шутя, - всегда воображаете, что вы можете все сделать, а между тем вы бессильны. Природа все делает.
- Природа? - ответил резко Вейкард, - ладно, дайте простор, в данном случае природе и я вам ручаюсь своей головой, что пациент погибнет.
- Почему вы это знаете? - спросила Екатерина, - ведь все это одно лишь предположение.
- Я знаю это, - сказал Вейкард, - потому что мне знакомо свойство болезни и я знаю, чего можно ожидать "от природы".
Затем Вейкард подошел к больному и обнажал его грудь.
- Вот он весь в пятнах; я это предсказывал, - заметил он.
Екатерина задумалась.
- Помогите ему, проговорила она в смущении, - сделайте что-либо, сделайте все, что вы считаете нужным.
- Нет, сказал Вейкард, - я ничего не сделаю; по крайней мере, я не стану действовать без помощи других. Пригласите всех медиков, которыми вы располагаете. Я не могу взять на себя ответственности.
После этого Соболевский, взяв последнего в сторону, шепнул ему на ухо: "Спасите меня: я пропал!".
С больным стало хуже. Хотя Ланской теперь обнаруживал полное доверие к Вейкарду, он все-таки никак не хотел принимать лекарств. Даже все увещания Екатерины оставались тщетными. Впрочем, императрица не теряла надежду. Вейкард постоянно находился при больном, неоднократно объявляя, что "его присутствие не поможет Ланскому, если не будет сделано того, чего требует врачебное искусство".
При этом он указывал Екатерине на признаки усиливавшейся болезни. "Скажите мне откровенно, - спросила Екатерина Вейкарда, чего можно ожидать? Говорите смело: я приготовлена ко всему". Вейкард, пожав плечами, молчал. Екатерина настоятельно требовала, чтобы Вейкард высказал свое мнение.
Тогда он сказал, что "нет никакой надежды на спасение больного". Употребляя все силы для того, чтобы скрыть свое отчаяние, она спросила:
- Что же, по вашему мнению, будет причиной его смерти?
- Антонов огонь (здесь заражение крови?), - ответил Вейкард.
- Где у него антонов огонь? - спросила Екатерина.
- В горле и по всему телу, - сказал доктор.
- В горле? - заметила императрица, смеясь принужденно, - горлом он здоров не хуже меня самой; он глотает отлично.
- Тем хуже, - возразил Вейкард и замолчал.
Екатерина была недовольна сухим ответом доктора; доктор же был оскорблен скептицизмом и насмешливостью Екатерины. "Я от души желал бы, чтобы мое предположение оказалось ошибкой", - проговорил, раскланявшись Вейкард и вышел из комнаты.
В эту минуту он считал свою карьеру в России оконченной. В передней, где его окружили разные лица, пристававшие к нему с вопросом "о положении Ланского", он прямо объявил всем и каждому, что "фаворит не доживет до другого дня".
Затем Вейкард удалился в свои покои и упрямо оставался там, несмотря на то, что при дворе распускали разные слухи об отзывах Вейкарда, о том, что "Ланскому будто лучше" и пр. Ночью послали за Роджерсоном, который приехал из Петербурга в Царское село, прописал какой-то порошок и заставил больного принять его. Утром, в 4 часа, Ланской умер (24 на 25 июня 1784).
Разумеется, печальный исход болезни фаворита был ударом для Вейкарда. Не без крайнего огорчения он замечает в своей автобиографии, что "не получил ни гроша за свои заботы о больном". Спасение Ланского от смерти, без сомнения, придало бы Вейкарду большое значение при дворе. Его ожидали бы награды и почести. Вышло иначе.
Он не только не смог вылечить фаворита, но даже, при этом случае, довольно сильно столкнулся с императрицей и обнаружил "отсутствие такта, эгоизм, мелочное самолюбие".
Екатерина после этого, понятно, не имела повода обращаться с ним особенно ласково. Впрочем, нигде не встречается ни малейших следов какого бы то ни было "раздражения Екатерины". Между тем как при дворе считали возможным удаление Вейкарда, императрица, напротив, сказала великому князю Павлу Петровичу, когда тот из Гатчины прибыл в Царское село для изъявления сочувствия по поводу кончины Ланского: "Я ни в чем не виню Вейкарда; он мне всегда говорил всю правду; другие же были чистыми дураками".
Другие публикации:
Я не могла выносить человеческого лица (Из писем Екатерины II к барону Фридриху Мельхиору Гримму о смерти А. Д. Ланского)