Дед Матвей умирал уже третий раз в жизни. По крайней мере, именно так он сам об этом говорил — с той особенной усмешкой, от которой у людей почему-то перехватывало дыхание.
Первый раз — в пятьдесят седьмом, в горах, когда лавина накрыла их отряд и он трое суток пролежал под снегом. Второй — когда схоронил жену и сына в один год. Третий раз он умирал сейчас, в районной больнице, в палате с облупившейся краской и скрипучей кроватью.
— Матвей Семёнович, вы меня слышите? — молоденькая медсестра Катя тронула его за плечо.
— Слышу, слышу. Не глухой ещё, — пробурчал он, не открывая глаз.
— Вам нельзя вставать. Сказано же было.
— А лежать и смотреть в потолок — это, значит, можно? — он всё-таки открыл глаза и уставился на неё с таким видом, будто именно она была виновата во всех его бедах.
Катя вздохнула и поправила капельницу. Она работала здесь второй год и успела привыкнуть ко многому. Но к этому старику привыкнуть не получалось.
Матвей Семёнович Громов поступил к ним три недели назад. Привезла соседка — пожилая женщина по имени Валентина, которая каждое утро носила ему молоко и однажды обнаружила его лежащим на крыльце без сознания. Инсульт. Врачи переглянулись и сказали между собой то, что говорят в таких случаях, думая, что больной не слышит.
Он слышал.
— Значит, не жилец, — сказал он тогда сам себе и почему-то не испугался.
Сергей Андреевич, заведующий отделением, человек немногословный и усталый, осмотрел его в первый день и честно сказал:
— Ситуация тяжёлая, Матвей Семёнович. Я не буду вас обнадёживать сверх меры.
— А вы не обнадёживайте. Я не барышня, — ответил старик. — Вы мне лучше скажите прямо: сколько у меня времени?
Сергей Андреевич помолчал.
— Это не в моей власти решать.
— Понятно. Стало быть, сами не знаете.
Врач неожиданно усмехнулся.
— Не знаем, — согласился он. — Медицина — это не точная наука, как многие думают.
С того дня они разговаривали каждое утро. Сергей Андреевич и сам не мог объяснить, почему задерживается у этой кровати дольше, чем положено. Что-то в старике его удерживало. Может, то, как тот смотрел — без страха, без жалости к себе, без этой тягостной покорности, которую врачи видят слишком часто.
— Вы в горах бывали? — спросил однажды Матвей Семёнович.
— Только в Крыму, в молодости.
— Это не считается, — отрезал старик без злобы. — В настоящих горах человек понимает одну вещь. Там всё решает не сила. И не везение. Там решает то, хочешь ты жить или нет. По-настоящему хочешь — или просто боишься умирать. Это разные вещи, между прочим.
— И вы хотели?
Матвей Семёнович долго молчал.
— Тогда, под снегом — хотел. Очень. У меня Тоня ждала. Мы три месяца как расписались. Я всё время думал: она сейчас не знает ничего, ждёт меня, борщ, небось, варит… Вот это меня и держало. Борщ её.
Он замолчал, и Сергей Андреевич не стал ничего говорить. Тоня умерла восемь лет назад.
Соседка Валентина приходила через день. Приносила что-нибудь домашнее, хотя Катя каждый раз делала строгое лицо и объясняла про диету.
— Катенька, это же просто творожок, — говорила Валентина шёпотом. — Домашний. Что с ним будет-то?
— Валентина Ивановна…
— Да ешь, ешь, — говорил Матвей Семёнович, не открывая глаз. — Неси свой творожок. Казённая еда — она и есть казённая.
Валентина садилась рядом, доставала вязание и принималась что-то вязать, пока Матвей Семёнович дремал. Иногда они просто молчали вдвоём — молчали так, как умеют молчать только старые знакомые, которым не нужно ничего объяснять.
Однажды она всё-таки не выдержала.
— Матвей, ну ты бы постарался. Ради себя хоть.
Он приоткрыл один глаз.
— Это как — постарался?
— Ну, не знаю. Ел бы лучше. Гулял бы по коридору, раз разрешают. А то лежишь и лежишь.
— Валя, мне восемьдесят один год, — сказал он спокойно. — Я уже постарался. Всю жизнь старался.
Она поджала губы и снова взялась за спицы.
— Всё равно, — сказала тихо.
А он вдруг улыбнулся — неожиданно, почти по-мальчишески.
— Ладно. Принеси в следующий раз своих пирожков с капустой. Тогда, может, и погуляю.
В соседней палате лежал мужчина лет сорока пяти — Андрей, с переломом после аварии. Скучающий, громкий, он с первого дня пытался завязать разговор со стариком.
— Отец, ты чего такой молчаливый? — крикнул он через открытую дверь.
— Сынок, ты чего такой шумный? — не замедлил с ответом Матвей Семёнович.
Андрей засмеялся.
— А ты живой, оказывается! Я думал — всё, спишь вечным сном.
— Не дождёшься.
С этого и началось. Андрей быстро приспособился ковылять на костылях до соседней палаты и подолгу сидел на стуле у кровати старика. Поначалу — рассказывал сам, потому что говорить любил, а слушатель был рядом. Но постепенно он и сам начал слушать — когда Матвей Семёнович говорил.
А говорил тот редко. Но метко.
— Ты в первый раз под этой лавиной не испугался? — спросил однажды Андрей.
— Испугался. Сначала.
— А потом?
— А потом злость взяла. Обидно стало. Понимаешь? Столько задумано, столько не сделано — и вот так вот, под сугробом? Нет. Не принял я такой конец.
— И что, просто злости хватило?
Матвей Семёнович посмотрел на него.
— Злость — это топливо. Только топливо без дороги никуда не везёт. Дорога была — Тоня.
Андрей помолчал.
— У меня жена ушла два года назад, — сказал он вдруг. — С детьми. Я тогда пил. Крепко пил.
— Знаю такое дело.
— Ты?
— Нет. Я не пил. Но знаю, — старик закрыл глаза. — После Тони мог бы начать. Стакан, думаешь, не тянул? Ещё как тянул. Но я рассудил так: она жила со мной тридцать восемь лет. Любила меня. Если я теперь пойду по той дороге — значит, грош цена всему, что она для меня сделала. Не мог я её так предать.
Андрей долго сидел молча.
— Это ты так справился?
— Я взял лопату и пошёл огород копать, — сказал Матвей Семёнович просто. — Три дня копал. Руки в кровь. Зато спал потом как убитый.
Андрей неожиданно засмеялся — и сам удивился, что смеётся.
Сергей Андреевич отметил перемены на четвёртой неделе. Показатели немного улучшились. Немного — но для человека в таком состоянии и такого возраста это было если не чудом, то чем-то близким к нему.
— Матвей Семёнович, вы меня удивляете, — сказал он, изучая записи.
— Вам для диссертации не сгожусь? — осведомился старик.
— Возможно, — серьёзно ответил врач.
Старик фыркнул.
— Чего ж тут удивительного. Я ещё в горах усвоил: если зацепился — держись. Отпустишь — всё. Я держусь.
— За что держитесь, если не секрет?
Матвей Семёнович помолчал.
— Валя просила пирожков с капустой дождаться, — сказал он наконец.
Сергей Андреевич понял, что шутки тут не было ни на грамм.
Катя к пятой неделе обнаружила, что специально ищет повод зайти в эту палату. Не по делу — просто так. Что-то поправить, спросить, как самочувствие.
— Катя, ты замужем? — спросил однажды старик.
Она смутилась.
— Нет ещё.
— Жениха нет?
— Есть один… — она замолчала.
— Да или нет?
— Не знаю, — призналась она и сама удивилась, что говорит это чужому человеку.
— Не знаешь — значит, нет, — сказал Матвей Семёнович. — Когда знаешь, тогда не сомневаешься. Я Тоню первый раз увидел — и сразу понял. Прямо вот сразу. Она ещё рта не успела раскрыть.
— И не боялся?
— Боялся. Страшно боялся. Это нормально — бояться того, что важно. Важное всегда страшновато.
Катя потом долго думала об этих словах. И позвонила своему «не знаю».
Валентина принесла пирожки в конце пятой недели. Целую миску, накрытую чистым полотенцем. Катя сделала вид, что не заметила.
Матвей Семёнович съел два пирожка, помолчал и сказал:
— Хорошие. Только у Тони лучше были.
— Это я знаю, — спокойно ответила Валентина. — Она мне сама рецепт давала. Я, видно, что-то не так делаю.
— Она туда тмин клала. Немного совсем, но он был.
Валентина удивлённо посмотрела на него.
— Тмин?
— Тмин. Я чувствую, что чего-то не хватает. Вот этого самого.
Она медленно кивнула и отвела взгляд. Оба помолчали.
— Матвей, — сказала она тихо, — ты ведь выкарабкаешься. Правда?
Он не ответил сразу. Смотрел в окно, где за стеклом раскачивались ветки и было серое, тяжёлое небо.
— Знаешь, Валя, я про это думал. Долго думал, пока лежал. Там, под снегом, у меня была Тоня. Потом, когда они с Витей ушли — у меня была злость и лопата, — он чуть усмехнулся. — А сейчас?
— А сейчас что?
— А сейчас есть ты с творожком. И Серёжа-врач, который с утра заходит, как будто так и надо. И Андрей-балабол из соседней палаты. И Катя, которая всё вздыхает над своим женихом. Жизнь — она всегда зацепки даёт. Главное — замечать.
Валентина молчала. Потом промокнула глаза уголком платка.
— Ты это… не реви, — буркнул он.
— Я и не реву.
— Вот и хорошо.
Андрея выписали на шестой неделе. Перед отъездом он зашёл к старику.
— Ну, отец. Выздоравливай там.
— И ты не ломайся больше, — ответил Матвей Семёнович.
Андрей потоптался у двери.
— Слушай, я вот думаю позвонить ей. Жене бывшей. Ну, детей повидать хотя бы.
— Думаешь или позвонишь?
— Позвоню.
— Вот и правильно, — кивнул старик. — Детям отец нужен живой. Не тот, что был — а тот, что стал. Разницу понимаешь?
Андрей долго смотрел на него.
— Понимаю, — сказал он наконец.
Они пожали друг другу руки. Просто и без лишних слов.
Домой Матвей Семёнович вернулся через два месяца. Сергей Андреевич сам вышел проводить его до машины — чего в общем-то не делал никогда.
— Матвей Семёнович, — сказал он, — я хочу, чтобы вы знали. За двадцать лет работы я видел многое. Но такого — честно скажу — не видел.
— Чего именно? — прищурился старик.
— Чтобы человек в вашем состоянии вот так…
— Вот так — это как?
Сергей Андреевич замялся, подбирая слова.
— Вернулся, — сказал он наконец.
Матвей Семёнович надел шапку, поправил пуговицу на пальто.
— Серёжа, — сказал он, — я тебе открою секрет. Умереть — оно несложно. Это само получается. А вот жить — это работа. Каждый день. И зацепки искать — тоже работа. Ты понял?
— Понял, — тихо сказал врач.
— Вот и ладно. Заходи, если что. Адрес знаешь.
Валентина привезла его на своей старенькой машине. Когда они подъехали к дому, Матвей Семёнович долго смотрел на него из окна.
Деревянный дом. Огород. Крыльцо, на котором его нашли.
— Ну что, боишься? — спросила она.
— Нет, — сказал он.
И это была правда.
Он вышел из машины, прошёл по дорожке, поднялся на крыльцо. Постоял, глядя на голые ветки в саду. Подумал, что весной надо бы подрезать — разросся яблоневый угол, за ним Тоня всегда следила.
Теперь ему следить.
— Зайдёшь? — обернулся он к Валентине.
— Зайду, — кивнула она. — Я творогу принесла. И тмин купила.
Он помолчал секунду.
— Молодец, — сказал он коротко.
И открыл дверь.