Мама жила очень трудно, жизнь у неё была всегда в долгах: как только получала зарплату, тут же раздавала долги, и снова занимала деньги. Была такая «касса взаимопомощи» — система займов на рабочих местах. Если человек хотел вступить в кассу взаимопомощи и время от времени занимать в ней деньги, то он должен был внести некую сумму. Минимальная — 50 копеек. Можно 1 рубль. Можно 5 рублей, 10 рублей. Наверное, можно было и больше. Просто вносить больше обычно никто не видел смысла. Большинство вкладывало ежемесячно 1 рубль.
Ещё была «чёрная касса». Суть такой кассы была в том, что ежемесячно все вступившие в неё скидывались по 10 рублей. И общую собранную сумму передавали одному из членов кассы. Безвозмездно. И без возврата. На следующий месяц снова скидывались. И снова всю сумму передавали — уже другому члену кассы. И на следующий также, пока не обходили всех по кругу.
Таким образом оказывалось, что один раз в какой-то период у каждого участника на руках оказывалась достаточно большая сумма денег, которую он мог использовать на какую-то крупную трату или большую покупку.
А в 1968 году мама посадила меня вечером перед собой и посмотрела прямо в глаза. Она была усталая, но какая-то счастливая и торжественно объявила:
— Сынок, я отдала все долги!
Я ничего этого не понимал, но запомнил на всю жизнь! Потому ненавижу брать в долг!
Мама не гнушалась любой работы, и после смены вечерами мыла полы в управлении совхоза. Как сейчас помню это двухэтажное здание, четыре лестницы и все коридоры. Я ходил с ней каждый день, помогал с уборкой: таскал воду и мыл как мог…
Мне было лет семь или восемь, когда меня поставили чинить деревянные ящики. В совхозе за ремонт платили огромные деньги: штука — 2 копейки, 10 штук — 20 копеек, 100 ящиков — 2 рубля. Это и казалось мне огромными деньгами! Сто ящиков у меня получалось сделать за три дня.
А иногда на мне «зарабатывали»: дальний родственник дядя Петя привозил меня к «отцу». Он брал с «отца» за такую доставку бутылку, а «отец» покупал мне кулёк конфет. Я был совсем маленький и не понимал, почему и о чём говорит со мной какой-то чужой дядя. Лица даже не запомнил.
С моими бабушкой и дедушкой по линии Зятькова (фамилия «отца») я общался, мама была не против. У них были копеечные пенсии, 23 и 36 рублей, но они всегда покупали мне конфеты. Баловали!
Когда хоронили бабушку по «отцу», мне было уже лет двадцать. На похоронах подошёл человек и сказал:
— Виктор, здравствуй. Я — твой «отец».
Я не смог даже голову поднять, не знал что сказать. Так и не увидел его лица… не хотел запоминать, считал, что тем самым предам маму. Жили мы очень бедно, а он не помогал. Мама — независимая — и так заботилась обо мне. Не хотела, чтоб потом пришёл какой-то старик и сказал: «Я тебе платил алименты, а теперь ты меня содержи, сынок!»
Кстати, я всю свою жизнь ношу чужую фамилию. Бычков был не мой отец, а первый муж мамы. После войны на кладбище, где стоял барак, в котором жила семья, была большая облава: под братской могилой была огромная землянка, вся внутри уложенная коврами. В этой «пещере Али-Бабы» находилась «воровская малина». В облаве стоял молоденький милиционер — Иван Бычков. В общем, понравились они друг другу, а там… молодо-зелено, и в феврале 1945 года поженились.
Была любовь, но их ребёнок умер во младенчестве. Последовал тяжёлый разрыв. Не знаю, как мама это всё пережила. Родственники пытались выдать маму замуж, приговаривая: «Мать парализованная на руках, брат Анатолий живёт с тобой, ещё и баб водит».
К слову, дядя Толя был и моим крёстным, но совершенно не помогал материально. Зато постоянно нудил:
— Рая, срочно выходи замуж!
Нашли маме жениха с мясокомбината, Николая Зятькова!
— Хороший мужик, хозяйственный, выносит за пазухой колбасу! Богато заживёте, Рая, в любви и достатке! — нахваливала родня выгодную партию.
Поменять паспорт стоило приличных денег, их не было. Потому мама так и осталась по первому мужу Бычковой.
Недолго пожили мама и «жених». Николай требовал по вечерам чекушку и кильку, а у мамы таких «богатств» не было. Как-то новоявленный зять Зятьков «наехал» на лежачую бабушку. Уже беременная мама вспылила, «жених» заявил, что уходит:
— Ах, вы так?! Рая, подай сапоги!
Моя гордая мама в ответ как кинет новым кожаным сапогом в лицо «выгодной партии»! Острый край рассёк Зятькову бровь! Говорили, кровищи было!.. Слава Богу, он на маму руку не поднял, живот со мною внутри был уже преогромный, и я сжимал свои малюсенькие кулачки, готовясь дать сдачи!
После войны за ударный труд маме дали освободившуюся комнату в доме не на кладбище. Парализованная бабушка лежала в тёмном углу; в светлом жили мамин брат Анатолий с женой. У них было окно. Я садился на их кровать и смотрел в него часами, мне это очень нравилось.
Когда мама возвращалась, то не могла понять, почему у меня вся попа была в красных точках, как в уколах. Оказалось, что жена крёстного специально расставляла на кровати иголки, чтобы я не садился, потому что иногда писался на их «брачное ложе». Но что мне иголки! Разве они могут помешать смотреть в «волшебное окно». Там был целый мир!
Злющая тётка, расставлявшая иголки, не хотела понять, что для маленького меня окно было единственным развлечением. Потому что детский садик стоил денег, пусть небольших, но у мамы и тех не было.
Когда я чуть подрос, меня начали отправлять в пионерские лагеря по профсоюзным путёвкам. Первый раз в 5 лет, «как довесок» к старшему брату Сашке, тот присмотрит. Сашка недосмотрел, и там же в лагере я познал первые душевные муки.
Дело было так: одному мальчику в родительский день привезли полтора килограмма конфет «Старт». Невероятно вкусные, напоминающие помадку, только в фантиках. Помню, все пошли на линейку, а я остался в палате, залез в его тумбочку, вытащил мешок с конфетами и стал жадно есть, запихивая в рот одну конфету за другой. Жую, а у самого слёзы льются — понимаю, что плохо поступаю, но ничего поделать с собой не могу.
Разумеется, ребята меня осудили, но воспитатель оказался мудрым и сказал:
— Давайте простим. Он еще маленький… и сам раскаивается.
А я так переживал за эти конфеты…
В 10 лет в пионерском лагере я впервые вышел на сцену: сыграл роль попа в «Сказке о попе и работнике его Балде». Я был худющий, пришлось привязывать к животу подушку, которая бесконечно сползала. Подушка в конце концов выпала, чем вызвала всеобщий взрыв хохота, который я по малолетству принял за первый успех на сцене.
Со временем волшебное окно нашей комнаты изменилось. Главный агроном совхоза, где работала мама Рая, Рива Абрамовна, продала ей недорого телевизор КВН с линзой. Мама частенько помогала начальнице, и когда Рива Абрамовна купила себе новый аппарат, то старенький был куплен нами.
В комнату стало набиваться много народа, чтобы посмотреть трансляции. Помню священнодейство: крёстный наливал воды в линзу, бросал в неё несколько капелек серебра и включал телевизор. Первое, что я увидел в нём, был бородатый дядька. Сейчас могу предположить, что это был Карабас-Барабас из старинного фильма «Золотой ключик». Он пел какую-то песню. Я так испугался, увидев его, что описался…
А потом и сам стал бородатым дядькой из телевизора.