— Как это я должна съехать? Это моя квартира!
Я злобно смотрела на свекровь, которая притащила свою дочь жить ко мне. Галина Петровна стояла посреди моей кухни — в своих неизменных тапочках с помпонами, которые она, видимо, привезла с собой, — и смотрела на меня с таким видом, будто я была мебелью, которую следует переставить в другую комнату.
— Ксюш, ну ты же понимаешь, — начала она тем голосом, каким говорят с детьми, которые не хотят есть манку. — Светочке сейчас очень тяжело. Она развелась, ребёнок маленький, жить негде. А вы с Андрюшей — молодые, здоровые, могли бы пока...
— Пока что? — я поставила кружку на стол так, что чай плеснул через край. — Пока что куда? На улицу?
Светочка — сестра Андрея, тридцать два года, два развода за плечами и ребёнок четырёх лет, которого звали Матвей, — сидела в коридоре на чемодане и делала вид, что её здесь нет. Чемодан был большой. Очень большой. Такой, каким не берут вещи «на пару недель».
Андрей стоял у окна и молчал. Он всегда молчал, когда приходила мать. Просто стоял, смотрел в окно и ждал, пока всё само собой как-нибудь разрешится.
Я купила эту квартиру сама. Не мы, не вместе — я. Пять лет назад, до замужества, когда работала на двух работах и откладывала каждую копейку. Однушка на третьем этаже, тихий двор, окно на липу. Когда мы расписались с Андреем, он просто переехал ко мне — со своим ноутбуком, тремя коробками книг и привычкой оставлять носки на полу у дивана.
— Галина Петровна, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Это моя квартира. Я её купила на свои деньги до брака. Это не наша с Андреем совместная собственность. И я не обязана никуда съезжать.
— Ну зачем ты так, — поморщилась свекровь. — Всё своё да моё. Семья же.
— Семья — это я и Андрей. Вы — свекровь. Светлана — свояченица. Это другие семьи.
Галина Петровна обиженно поджала губы. Потом повернулась к сыну:
— Андрюша, ну скажи ты ей.
Андрей, не отрываясь от окна, сказал:
— Мам, ну Ксюша права...
Я смотрела на его спину и думала: вот оно. Вот это «Ксюша права, но». Сейчас будет «но».
— Но Света всё-таки моя сестра.
Вот оно.
Я взяла кружку, вылила остывший чай в раковину, поставила кружку в мойку и пошла в комнату.
За мной никто не пошёл.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Андрей спал рядом — он умел засыпать быстро, как выключали свет, — и его ровное дыхание сейчас меня раздражало.
Я думала про Светочку на чемодане в коридоре. Потом подумала, что Галина Петровна, наверное, тоже осталась — её тапочки с помпонами стояли у двери. Потом подумала, что у нас однушка. Что мы с Андреем спим на нашем диване, а в коридоре — чемодан, сестра с ребёнком и, видимо, свекровь на надувном матрасе, который я в глаза не видела, но который, судя по всему, тоже приехал с ними.
Я встала.
В кухне горел свет. Галина Петровна сидела за столом и пила мой чай из моей кружки. Та самая кружка с надписью «Просто дай мне кофе» — подарок подруги на день рождения.
— Не спится? — спросила она сочувственно.
— Галина Петровна, — сказала я, садясь напротив. — Давайте поговорим честно.
Она отставила кружку.
— Я понимаю, что Свете тяжело. Я понимаю, что вы хотите помочь дочери. Но вы пришли ко мне домой и предложили мне съехать. Из моей квартиры. Вы понимаете, что это значит?
— Ксюша, ну не навсегда же...
— А на сколько? На месяц? На год? Пока Света не найдёт жильё? А если она не найдёт? Вы думаете об этом?
Галина Петровна молчала.
— У вас есть квартира, — продолжала я. — Двухкомнатная, на Уралмаше. Почему Света не может жить там?
— Там Коля.
Коля — это новый сожитель Галины Петровны, с которым она жила последние три года. Я его никогда не видела, но много слышала.
— Ну и что?
— Ну... неудобно.
Я смотрела на неё. Она смотрела на меня.
— Значит, вам неудобно потесниться со своим мужчиной, а мне удобно съехать из собственной квартиры?
Галина Петровна взяла кружку и сделала большой глоток.
— Ты всегда была такой, — сказала она наконец. — Колючей.
— Какой?
— Всё считаешь. Всё взвешиваешь. Не по-семейному это.
Я встала.
— Спокойной ночи, Галина Петровна.
Утром я обнаружила, что Матвей — четырёхлетний сын Светы — разобрал мой косметичку и размазал тональный крем по зеркалу в прихожей. Не весь, а так — творчески, с завитушками.
— Матвейка, нельзя! — вяло сказала Света, глядя в телефон.
Матвей посмотрел на меня, ожидая реакции. Я улыбнулась ему — он был симпатичный, кудрявый, совершенно не виноватый в том, что его мать и бабушка устроили вчера, — и пошла умываться.
Тональника больше не было. Он стоил восемьсот рублей.
Андрей уже ушёл на работу. Он всегда уходил рано — «дела», «встречи», «проект горит». Сегодня, подозреваю, он ушёл особенно охотно.
Галина Петровна варила кашу на моей плите. Пахло молоком и чем-то сладким.
— Присаживайся, покормлю, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я не ем кашу.
— Как это — не ешь кашу? Все едят кашу.
— Я не ем.
— Организму нужно...
— Галина Петровна.
Она обернулась.
— Мне нужно на работу, — сказала я. — Пока меня нет, пожалуйста, не трогайте ничего в шкафах, не переставляйте вещи и не принимайте решений, что и где у меня должно стоять. Хорошо?
Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то очень обидное.
— Ну и порядочки у вас, — пробормотала она себе под нос.
Я взяла сумку и ушла.
На работе я написала подруге Наташе длинное сообщение. Наташа прочитала, подумала три минуты и ответила: «Ксюш, ты держишься?»
Потом позвонила.
— Рассказывай подробно, — сказала она.
Я рассказала подробно. Про чемодан. Про тапочки. Про тональник. Про кашу.
— И что Андрей? — спросила Наташа.
— Молчит.
— Ну да, — вздохнула она. — Это классика.
— Наташ, я не знаю, что делать. Это моя квартира. У меня есть все документы. Я имею право их выставить. Но это же скандал, это...
— Это твоя жизнь, — перебила Наташа. — Ксюш, ты ж понимаешь, что если ты сейчас промолчишь, они там и останутся?
Я понимала.
— Поговори с Андреем, — сказала Наташа. — Не с матерью, не со Светой — с ним. Он должен определиться: он твой муж или Светин брат.
Это звучало просто. Это было совсем не просто.
Андрей пришёл в восемь вечера. Я ждала его.
Галина Петровна кормила Матвея на кухне — она уже вполне освоилась и готовила так, словно это её кухня. На плите стоял суп из моих продуктов.
Андрей разулся, поздоровался с матерью, потрепал Матвея по голове и пошёл в комнату.
Я зашла следом и закрыла дверь.
— Андрей, нам надо поговорить.
Он посмотрел на меня. В его взгляде было что-то похожее на усталость — не от работы, а от того, что этот разговор неизбежен.
— Я знаю, — сказал он.
— И?
Он сел на диван. Я осталась стоять.
— Ксюш, она всё-таки моя сестра.
— Я слышу это уже второй день. Я не спрашиваю, кто она тебе. Я спрашиваю: ты понимаешь, что произошло? Твоя мать пришла в мой дом и предложила мне съехать. Не предложила помочь Свете найти жильё. Не спросила меня. Просто решила, что я должна уступить место.
— Она не имела в виду ничего плохого.
— Андрей. — Я постаралась говорить медленно. — Намерения не важны. Важно то, что произошло. И важно то, что ты сейчас скажешь мне.
Он молчал.
— Я хочу знать твою позицию, — продолжала я. — Не мамину, не Светину. Твою. Ты считаешь нормальным, что они здесь живут?
— Ну временно же...
— На сколько?
Он не ответил. Потому что не знал. Или знал, но не хотел говорить.
— Пока она не найдёт жильё, — сказал наконец.
— Хорошо. Конкретно: когда она начнёт искать? Есть ли у неё деньги на аренду? Есть ли план?
Андрей молчал.
— Ты не думал об этом.
— Ксюш, ну не сейчас же, она только развелась...
— Она развелась два месяца назад. Я узнала от тебя же. Два месяца — это достаточно, чтобы начать что-то делать.
Он встал, прошёлся по комнате.
— Ты можешь быть хоть немного помягче?
— С кем? С тобой? С матерью? Со Светой? Андрей, я здесь живу. Это мой дом. Я имею право на него.
— Никто не спорит...
— Все спорят! — Я не хотела повышать голос, но он повысился сам. — Твоя мать вчера прямым текстом сказала мне съехать. Ты стоял у окна и молчал. И сейчас ты стоишь и говоришь «будь помягче». Я хочу знать: ты на моей стороне или нет?
Тишина.
За дверью Матвей что-то кричал радостно — Галина Петровна, видимо, давала ему ложку или кастрюлю постучать.
— Я на твоей стороне, — сказал Андрей.
— Тогда они должны уйти.
Он поднял на меня глаза.
— Ксюш...
— Не сейчас. Не сегодня ночью. Но у них должны быть конкретные сроки. Неделя. Максимум две. И за это время Света должна найти квартиру в аренду.
— А если не найдёт?
— Это её проблема, а не моя.
Он смотрел на меня долго.
— Ты такая жёсткая стала, — сказал он тихо.
Я не знала, что ответить. Потому что, наверное, стала. Или просто никогда не была мягкой там, где нельзя быть мягкой, — и он только сейчас это заметил.
Ночью я не спала снова.
Я думала о том, как мы с Андреем познакомились — на корпоративе у общих знакомых, он тогда рассмешил меня каким-то глупым анекдотом про программистов, и я засмеялась так, что уронила бокал. Он был смешной и добрый. Он и сейчас добрый.
Доброта — это хорошо. Но есть такая доброта, которая добра ко всем, кроме самого близкого человека. Доброта, которая молчит у окна.
Я думала о том, что не хочу злиться на него. Что злость — это просто страх, что всё рассыплется. Что за этим «съедь пока» может стоять целая жизнь, в которой я всегда буду уступать место, всегда буду «войди в положение», всегда буду той, кто понимает.
Мне не хотелось всегда быть той, кто понимает.
Андрей пошевелился рядом.
— Не спишь? — спросил он в темноте.
— Нет.
Пауза.
— Я поговорю с мамой завтра, — сказал он.
Я не ответила.
— Ксюш. Я поговорю. Обещаю.
— Хорошо, — сказала я.
И попыталась уснуть.
Утром я уходила рано. В прихожей столкнулась со Светой — та шла на кухню в моём халате. В моём. Розовом, махровом, который я купила себе на прошлый Новый год.
Я остановилась.
Света посмотрела на меня. Потом на халат. Потом снова на меня.
— Я... он просто висел... — начала она.
— Света, — сказала я. — Пожалуйста, не бери мои вещи без спроса.
— Да я только...
— Без спроса, — повторила я. — Это моё.
Она поджала губы — точь-в-точь мать.
— Ты так смотришь, будто я украла что-то.
— Я смотрю, как смотрит человек, у которого взяли вещи без спроса.
Я взяла сумку и вышла.
В лифте подумала, что, наверное, была резкой. Потом подумала, что нет — просто честной. Потом подумала, что эти два слова у нас в семье почему-то означают одно и то же.
Днём позвонил Андрей.
— Я поговорил с мамой.
— И?
— Она обиделась.
Я засмеялась. Коротко, невесело.
— Конечно, обиделась.
— Ксюш, ну...
— Андрей, что она сказала по существу?
— Она сказала, что им нужно минимум месяц. Что Света не может так быстро найти квартиру с ребёнком, что хорошие варианты не сразу находятся, что...
— Месяц — это много.
— Ксюш, — голос у него стал просящим. — Ну месяц — это не так много.
— Ты жил когда-нибудь в однокомнатной квартире с четырьмя взрослыми и ребёнком?
Молчание.
— Месяц — это много, — повторила я. — Две недели. И пусть Света начинает смотреть варианты прямо сейчас, сегодня. Не через неделю — сегодня.
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Я скажу.
— Спасибо.
Я повесила трубку. Посмотрела в окно на серое апрельское небо. Вдохнула.
Наташа написала сообщение: «Как ты?»
Я ответила: «Держусь».
Она написала: «Умница».
Я убрала телефон и вернулась к работе.
Вечером, когда я пришла домой, на кухне был накрыт стол. Салат, котлеты, картошка. Галина Петровна стояла у плиты с торжественным видом человека, принёсшего жертву.
— Присаживайся, поужинаем.
Я остановилась в дверях. Матвей сидел за столом и тыкал вилкой в котлету. Андрей уже сидел — с виноватым лицом человека, который не знал, куда смотреть.
Света была тут же. В обычном своём, не в моём халате.
— Я... спасибо, — сказала я неловко.
— Садись, садись, — Галина Петровна махнула рукой.
Я села.
Мы поужинали вчетвером — пятером, если считать Матвея. Галина Петровна рассказывала что-то про соседку, у которой протекла труба. Матвей съел одну котлету и потребовал ещё. Андрей подкладывал мне картошки.
Это было странно. Почти нормально.
После ужина Галина Петровна осталась мыть посуду — я попыталась помочь, она меня отогнала: «Иди отдыхай, намаялась за день». Света укладывала Матвея на надувном матрасе в углу комнаты — они с Андреем переставили мебель, пока я была на работе.
Я зашла, посмотрела на переставленную мебель и не сказала ничего.
Потом мы с Андреем стояли на кухне, пока Галина Петровна домывала тарелки.
— Спасибо, что поговорил, — сказала я тихо.
— Ксюш, я понимаю, что это тяжело...
— Просто проследи, чтобы они начали искать. Хорошо?
— Прослежу, — пообещал он.
Галина Петровна домыла тарелки и спросила, не нужно ли поставить чайник.
— Поставьте, — сказала я.
И мы пили чай.
Прошло три дня.
Света что-то смотрела в телефоне — я видела краем глаза, когда проходила мимо. Однажды спросила, как поиски. Она сказала: «Смотрю варианты». Я не стала уточнять.
Матвей привык ко мне. Утром он прибегал ко мне — именно ко мне, не к бабушке — и показывал, что нарисовал фломастерами. Фломастеры были мои, но я молчала об этом. Рисунки были хорошие: красная собака, синяя машина, фиолетовая мама.
— Это мама? — спросила я.
— Мама, — кивнул он серьёзно.
— Красиво.
Он просиял.
Это было неожиданно — что Матвей мне понравится. Он был тихим и курчавым, и смотрел на всё очень внимательно, как будто запоминал.
Галина Петровна притихла. Она больше не говорила «войди в положение» и не поджимала губы. Убирала за собой, готовила по очереди со мной, спрашивала разрешения прежде чем включить телевизор.
Андрей старался. Это было видно.
Но квартира была однушкой. И по ночам я слышала, как Матвей иногда плачет — тихо, во сне, — и Света его успокаивает. И это было трудно — не в смысле раздражения, а в смысле чего-то другого, тяжёлого и непростого.
Развод — это тоже больно. Я понимала это.
Просто понимание ничего не отменяло.
На пятый день Света пришла ко мне сама.
Я сидела на кухне с кофе и читала что-то в телефоне. Галина Петровна куда-то ушла — кажется, в магазин. Андрей был на работе. Матвей спал.
Света вошла, налила себе воды, постояла у окна.
— Можно сесть? — спросила она.
— Садись.
Она села. Помолчала. Потом сказала:
— Я понимаю, что мы тебя стесняем.
Я не ответила — просто смотрела на неё.
— Мама... она хотела как лучше. Она так и делает всегда — хочет как лучше, а получается...
— По-другому, — сказала я.
— Да. — Света криво улыбнулась. — Я нашла вариант. Небольшая квартира, не очень далеко. Через неделю можно заезжать — хозяйка сейчас там живёт, ей нужно время выехать.
Я поставила кружку.
— Хорошо, — сказала я.
— Я... — Света запнулась. — Я понимаю, что не надо было так приезжать. Что это твой дом. Мне просто было... — она покрутила стакан в руках. — Мне было страшно. После развода всё как-то сразу: ребёнок, вещи, куда идти. И мама сказала — поехали к Андрею с Ксюшей, они помогут.
— Я не отказывалась помочь, — сказала я. — Я отказалась съезжать из собственной квартиры. Это разные вещи.
Она кивнула.
— Ты права.
Я смотрела на неё. Она была похожа на Андрея — такие же светлые глаза, такая же привычка держать голову чуть наклоненной. Только смотрела не в окно, а на меня.
— Халат я постирала, — сказала она вдруг. — Повесила в ванной.
— Спасибо.
— И тональник... Матвей, он не понимал. Я куплю такой же, скажи, какой марки.
— Не надо.
— Ксюша...
— Правда, не надо. — Я встала, взяла кружку. — Хорошо, что нашла квартиру. Матвею понравится — своя комната, своё пространство.
— Там нет детской, — сказала Света. — Комната одна. Но это ничего.
— Справитесь.
Я пошла ставить кружку в мойку. Потом обернулась:
— Если нужна помощь с переездом — скажи Андрею. Он поможет донести.
Света посмотрела на меня. Что-то в её лице стало мягче.
— Спасибо, — сказала она.
На следующий день я возвращалась с работы позже обычного — задержалась на совещании, потом стояла в пробке, потом в магазине взяла что-то к ужину. Когда открыла дверь, из кухни пахло жареным луком и чем-то сладким.
Матвей сидел прямо на полу в прихожей и рисовал на листе бумаги. Большой лист, разноцветные фломастеры разбросаны вокруг.
— Ксюс! — сказал он радостно.
— Привет, — сказала я, переступая через фломастеры.
— Смот-ри! — Он поднял лист.
На листе было что-то зелёное и круглое, с палочками снизу.
— Что это?
— Де-ево, — сказал он серьёзно. — Де-ево у окна.
Я посмотрела на рисунок. Потом на окно. За окном была липа.
— Похоже, — сказала я.
Он просиял и снова уткнулся в рисунок.
На кухне Галина Петровна жарила что-то, а Света резала хлеб. Они разговаривали вполголоса — о чём-то своём, о ком-то с работы Светы, который вёл себя некрасиво. Я прошла мимо, не вмешиваясь, поставила пакет на табуретку.
— Ксюша, — сказала Галина Петровна. — Картошка почти готова, садись через пять минут.
— Спасибо.
Я переоделась, вымыла руки. Посмотрела на себя в зеркало. Усталое лицо, тушь чуть смазалась под глазами. Я умылась холодной водой.
Потом смотрела на своё отражение и думала: что я, собственно, хочу? Не от Светы, не от свекрови — от этой ситуации вообще. Чтобы они ушли — да. Это однозначно. Но ещё — чтобы не было этой тяжести. Чтобы не приходилось выбирать между справедливостью и добротой, как будто они обязательно противоположны.
Может, они и не противоположны. Может, просто иногда честность выглядит жёсткой — но это не значит, что она жестокая.
Я вытерла лицо полотенцем и пошла ужинать.
За столом было шумно — Матвей рассказывал что-то про собаку, которую видел во дворе. Собака была, судя по описанию, размером с лошадь и чёрная, как ночь. Галина Петровна поддакивала. Света смеялась.
Андрей пришёл, когда мы уже доедали. Разулся, помыл руки, сел.
— Рассказывай про собаку, — сказал он Матвею серьёзно.
И Матвей начал сначала.
Я смотрела на это и думала, что Андрей — хороший человек. Просто иногда хорошие люди выбирают молчание там, где нужен голос. Это не злость и не равнодушие — это, наверное, что-то другое: страх расстроить, страх стать плохим для кого-то, привычка ждать, что всё само.
Хорошие люди тоже делают больно. Просто не нарочно.
После ужина мы с Андреем мыли посуду вместе — Галина Петровна хотела помочь, я её отправила отдыхать. Мы стояли рядом у раковины, я мыла, он вытирал.
— Света нашла квартиру, — сказал он.
— Я знаю, она говорила.
— Через неделю переедет.
— Хорошо.
Пауза. Звук воды.
— Ксюш, я хочу сказать... — начал он.
— Андрей, не надо.
— Нет, надо. — Он взял тарелку, начал вытирать. — Я не должен был так. Молчать. Когда мама сказала тебе съехать — я должен был сказать ей сразу. Прямо там.
— Да.
— Я испугался скандала.
— Знаю.
— Это не оправдание.
— Нет, — согласилась я.
Он поставил тарелку, взял следующую.
— Ты злишься?
Я подумала.
— Нет, — сказала я. — Уже нет. Устала злиться.
— Это плохо или хорошо?
— Не знаю. Зависит от того, что будет дальше.
Он кивнул — медленно, серьёзно. Как кивают, когда понимают.
— Буду стараться, — сказал он.
— Я знаю.
Мы домыли посуду в тишине. Хорошей тишине — не напряжённой, а такой, в которой всё уже сказано и ничего больше не нужно говорить прямо сейчас.
Свету я застала на балконе на следующий вечер. Она стояла, облокотившись на перила, смотрела на двор. Матвей уже спал. Галина Петровна тоже легла рано — устала.
Я вышла тоже. Апрель был прохладным, но уже не холодным — такой переходный момент, когда куртка ещё нужна, но пальто уже лишнее.
— Не спится? — спросила я.
— Думаю.
Я встала рядом. Во дворе горел один фонарь. Кто-то выгуливал собаку — она трусила по дорожке, тыкаясь носом в куст.
— О чём думаешь?
Света помолчала.
— О том, что надо начинать всё заново, — сказала она. — Квартира, работа нормальная... Матвей пойдёт в садик, надо место найти. Всё сразу.
— По одному, — сказала я.
— Легко говорить.
— Нет, нелегко. Но по-другому не выйдет.
Она повернулась, посмотрела на меня.
— Ксюш, ты... ты сильная. Не в смысле жёсткая, а вот — знаешь, чего хочешь. Знаешь, где твоё. Я так не умею.
Я не знала, что сказать. Потому что «сильная» — это не то слово, которым я себя описала бы. Просто иногда бывают моменты, когда нельзя не сказать.
— Научишься, — сказала я.
— Думаешь?
— Думаю.
Она снова повернулась к двору. Собака скрылась за углом. Фонарь мигнул и не погас.
— Мы могли бы по-другому начать, — сказала Света тихо. — Если бы мама не так...
— Могли бы, — согласилась я.
— Ты бы пустила?
Я подумала честно.
— Не знаю, — сказала я. — Может быть. На время, с конкретными сроками, с уговором. Но не так — когда приходят и говорят «съезжай».
— Да, — вздохнула Света. — Мама умеет.
Это прозвучало без злости — просто как факт. Я даже засмеялась немного.
Света тоже засмеялась — тихо, чтобы не разбудить Матвея.
— Ты придёшь к нам в гости? — спросила она. — Когда устроимся.
— Приду, — сказала я.
И это тоже была правда.
Галина Петровна уходила в воскресенье.
Матвей не хотел уходить. Он нашёл у меня под диваном маленькую машинку — откуда она взялась, я не знала, наверное, завалялась с какого-то детского праздника у знакомых, — и крепко держал её в кулаке.
— Маш-ка, — говорил он, показывая мне машинку. — Мас-ка.
— Машинка, — соглашалась я. — Красная.
— Кас-ная!
Галина Петровна укладывала вещи в сумки. Она делала это деловито, не глядя на меня. Потом вдруг остановилась посреди прихожей и сказала:
— Ксюш.
— Да?
— Ты прости меня, если что не так.
Я смотрела на неё. Она стояла с пакетом в руках — большая, немного растрёпанная, с усталыми глазами.
— Я не со зла, — добавила она. — Я за Свету испугалась. Она у меня вечно попадает...
— Я понимаю, — сказала я.
— Но ты права была. Это твой дом.
— Да.
Она помолчала. Потом кивнула — коротко, с достоинством, как кивают, когда признают что-то важное.
— Ну, — сказала она. — Приедем в гости — нормально, без чемоданов.
— Приезжайте.
Она посмотрела на меня. Я смотрела на неё.
— Кофе поставишь? — спросила она.
— Поставлю.
Мы пили кофе вместе — я, Галина Петровна, Света с Матвеем на коленях. Андрей сидел рядом и больше не смотрел в окно.
Матвей показывал мне машинку.
— Ксюс, — говорил он. — Ксюс, мас-ка.
— Забери её, — сказала я.
Он посмотрел на меня большими глазами.
— Правда?
— Правда.
Он прижал машинку к груди и засиял.
Галина Петровна смотрела на это и молчала. Потом достала платок и высморкалась — громко, по-деловому, как делают люди, которые не привыкли показывать, что расчувствовались.
После того, как они уехали, я долго стояла в прихожей.
Квартира снова была моей. Тихой. Своей.
Надувной матрас сдули и убрали. Вещи Светы исчезли. На полке в ванной больше не стояло чужих шампуней.
Халат висел на крючке — чистый, постиранный, пахнущий порошком.
Андрей обнял меня сзади. Молча.
Я накрыла его руки своими.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— За то, что молчал.
Я подумала.
— Больше не молчи, — сказала я. — Договорились?
— Договорились.
Мы стояли так немного. Потом я сказала:
— Хочу чаю.
— Сделаю, — сказал он. — Ты иди, ляг.
Я пошла в комнату. Легла на диван, вытянула ноги, посмотрела в потолок.
За окном шелестела липа — она начинала зеленеть, первые листья, клейкие и маленькие.
Я купила эту квартиру пять лет назад. Пять лет назад я стояла вот в этой комнате с ключами в руках и думала: вот оно. Моё.
Это всё ещё было моим.
Андрей принёс чай. Поставил рядом, сел на край дивана.
— Всё хорошо? — спросил он.
Я взяла кружку. Та самая — «Просто дай мне кофе».
— Всё хорошо, — сказала я.
И это была правда.
Не вся правда — потому что полных правд не бывает, — но достаточно правды для этого вечера, для этой тишины, для этого чая с видом на зеленеющую липу.
Достаточно.
Матвеев рисунок — зелёное дерево с палочками — я нашла на полу в прихожей. Подняла. Подумала, что выброшу.
Не выбросила. Прикрепила магнитом на холодильник.
Там он и висел ещё долго.