Лариса Петровна дружила с Жанной двадцать два года, и за эти годы научилась читать её паузы в трубке так же точно, как кардиолог читает кардиограмму. Пауза в полсекунды - Жанна обиделась, но переживёт. Пауза в две - Жанна обиделась всерьёз, и теперь Ларисе придётся первой написать «ну ты чего», хотя начала всё, разумеется, Жанна.
У Ларисы были «подруги по жизни» и «подруги по ситуации», и она любила это объяснять - за чаем, новой знакомой, с интонацией человека, который прошёл некую школу. Жанна проходила по графе «по жизни», что означало: с ней можно не церемониться, на неё можно положиться, и ей же первой достанется, если день не задался.
Лариса считала это близостью. «У нас с Жанкой нет фильтров», – говорила она с гордостью, и это была чистая правда, просто Лариса слышала в этой фразе только первую половину.
Готовясь к чему угодно - к отпуску, к ремонту, к разговору с сыном, - Лариса заводила заметку в телефоне и называла её бодро: «План движухи». В заметке про отпуск было четырнадцать пунктов, два режима («активный» и «расслабон»), ссылки на «аутентичные локации не для туристов» и отдельная строка капслоком: НЕ ДАВАТЬ ЖАННЕ РЕШАТЬ ПРО ЕДУ. Лариса перечитывала это и чувствовала себя организованной, ресурсной и заранее немного уставшей.
Они прилетели в Анталию вдвоём, без мужей, «как в девяностые, только теперь с поясницами» - формулировка Жанны, и Лариса смеялась, потому что было смешно и потому что не засмеяться значило обидеть.
К вечеру третьего дня они стояли на узкой улице старого города, и Лариса держала телефон горизонтально, как штурман держит карту.
– Нам туда. Там кафе, я сохранила. Местное, не для туристов.
– Ларис, мы там были вчера.
– Не были.
– Были. Там ещё кот на стуле.
– Это другой кот, – сказала Лариса и пошла, не оглядываясь, потому что оглядываться - значило допустить, что Жанна права.
Они шли молча минуты три. Жанна отставала на полшага, ровно настолько, чтобы это читалось, но нельзя было предъявить. Лариса чувствовала эти полшага спиной.
Кафе оказалось закрыто. На двери висела табличка на турецком и пластиковые часы, остановившиеся, кажется, ещё в прошлый сезон.
– Ну вот, – сказала Жанна. Не зло. Хуже - мягко.
– Значит, найдём другое.
– Ларис. Я голодная. Я с двух часов голодная. Я тебе говорила в два часа.
– Ты говорила «я бы чего-нибудь», это не то же самое, что «я голодная».
Жанна посмотрела на неё долго. Лариса знала этот взгляд: так Жанна смотрела на свою свекровь, на сотрудников банка и на людей, которые в очереди стоят слишком близко.
– Хорошо, – сказала Жанна. – Веди. Ты же оптимизировала маршрут.
Слово «оптимизировала» она выложила аккуратно, как кладут чужой паспорт - вот, держи, это твоё.
Они сели в первое попавшееся место - с туристическим меню, ламинированным, с фотографиями еды, ровно то, чего Лариса хотела избежать целый день. Подошёл официант. Лариса открыла рот, чтобы спросить про «что-нибудь локальное», но Жанна сказала раньше:
– Два чая и вот это, с курицей. Спасибо.
И официант ушёл, и стало тихо. Лариса аккуратно положила телефон экраном вниз. Жест получился громче, чем она планировала.
– Я просто хотела, чтобы было хорошо, – сказала она.
– Я знаю, – сказала Жанна. – Ты всегда хочешь, чтобы было хорошо. По твоему плану.
– У меня не было плана.
– У тебя заметка называется «План движухи». Я видела в самолёте.
Лариса почувствовала, как лицо делает что-то неуправляемое, то ли улыбку, то ли не улыбку.
– Там четырнадцать пунктов, – продолжала Жанна, и голос у неё был усталый, без атаки. – Ларис, я не пункт. Я в отпуске. Я хочу сидеть и ничего не оптимизировать.
Принесли чай. Стаканчики были горячие, обе одновременно потянулись и одновременно отдёрнули руки, и это вышло так синхронно, так по-старому, что Жанна фыркнула, а Лариса вслед за ней, уже по-настоящему.
– Двадцать два года, – сказала Жанна, дуя на чай. – И ты до сих пор не веришь, что я могу сама выбрать кафе.
– Ты в прошлый раз выбрала, и нас там чуть не отравили.
– Один раз. В Сочи. Пять лет назад.
– Я веду статистику, – сказала Лариса с достоинством.
«Я веду её, потому что боюсь, что если перестану, ты заметишь, что я не очень-то и нужна», – подумала Лариса, и мысль эта была такой неудобной, такой не из этого ламинированного меню, что она быстро накрыла её сверху другой, привычной: просто Жанка неорганизованная, просто кто-то должен.
Курица оказалась нормальной. Туристической, но нормальной. Они доели, расплатились пополам, копейка в копейку, потому что иначе одна из них потом неделю чувствовала бы себя должной, а это в их дружбе было хуже ссоры.
В аэропорту, на обратном рейсе, Жанна задремала на плече у Ларисы ещё до взлёта.
Лариса сидела очень прямо, чтобы не потревожить, и в телефоне, одной рукой, неудобно, заводила новую заметку.
Она назвала её «Новый год у меня - продумать, чтобы без нервов» и написала первым пунктом, заглавными буквами: НЕ ДАВАТЬ ЖАННЕ РЕШАТЬ ПРО САЛАТЫ.
Потом посмотрела на спящую Жанну, подумала секунду, и дописала в скобках, мягче: «(спросить, чего ей хочется)».
Скобки она, конечно, потом удалит. Но пока пусть будут.
«Конечно, чудесная, но...»
У Ларисы Петровны был особый телефонный жанр - разговор «просто узнать, как ты». Он начинался невинно, длился сорок минут и заканчивался тем, что обе подруги знали про третью что-то, чего та им не рассказывала.
Лариса не считала это сплетней. Сплетня - это когда зло. А у них с Жанной было «обсуждение», и обсуждали они исключительно из заботы - формулировка, под которой за двадцать два года можно спрятать целое кладбище.
Третью звали Инна. Инна появилась в их жизни лет восемь назад, пришла в компанию через работу, осталась через корпоративы, закрепилась через общий чат, который назывался «Девочки 🌸» и в котором по факту состояли две женщины пятидесяти с лишним и одна сорока шести.
Инну все любили. Это была официальная позиция. «Инночка чудесная», – говорила Лариса, и слушатель уже знал, что сейчас будет «но», потому что «чудесная» в её устах было не финалом фразы, а разбегом.
Лариса вообще ценила Инну искренне. Инна была лёгкая, не грузила, всегда «в ресурсе», приходила с тортом, говорила комплименты, которые хотелось записать. Просто рядом с лёгкой Инной Лариса как-то особенно остро чувствовала, что сама она - тяжёлая. Несущая конструкция. И с этим надо было что-то делать, а проще всего было делать это в трубку с Жанной.
Звонок случился в четверг, в районе девяти вечера - святое Ларисино время, посуда вымыта, муж у телевизора, можно жить.
– Жан, ты видела, что Инна в чат скинула?
– Видела. Бали.
– Бали, – подтвердила Лариса, и в одно это слово вложила столько, что Жанна на том конце явно отложила то, чем занималась.
– И чего?
– Да ничего. Здорово. Я рада за неё. – Пауза. Лариса выдержала её ровно настолько, чтобы Жанна успела не поверить. – Просто… она же в марте говорила, что денег нет. Помнишь? Прямо вот «девочки, я на нуле». А сейчас Бали.
– Ну, может, нашлись деньги.
– Может. – Лариса перешла в другую комнату, прикрыла дверь, хотя дома все были свои. – Я не считаю чужие деньги, ты меня знаешь. Просто странно. Сначала одно, потом другое. Я бы так не смогла – туда-сюда.
– Ларис.
– Что?
– Ты ей завидуешь?
Вопрос был неудобный, как стул не той высоты. Лариса даже на секунду села прямее.
– Я? Инне? – она засмеялась, и смех вышел на полтона выше нужного. – Жанн, ну ты скажешь. Я за неё рада. Я просто… я переживаю. Она вот вся такая воздушная, а потом ей пятьдесят пять стукнет, и что? На Бали пенсию не накопишь.
– Ей сорок шесть.
– Я в общем смысле.
Они помолчали. В этой паузе обе делали одно и то же - примеряли, не сказали ли лишнего, и одновременно понимали, что лишнего тут не бывает, на то и «по жизни».
– Знаешь, что меня правда задело, – сказала Лариса наконец, и голос у неё стал тише, честнее, чем она планировала. – Она мне на день рождения подарила книжку. «Искусство не париться». С таким, знаешь, лицом подарила. Заботливым.
– Хорошая книжка вроде.
– Жанн. Я не парюсь. Я организовываю. Это разные вещи.
– Ну…
– Что «ну»?
– Ничего, – сказала Жанна тем самым мягким голосом, который был хуже любого «да». – Просто иногда со стороны не отличишь.
Лариса открыла рот и закрыла. На кухне капал кран, она давно собиралась с этим разобраться, внесла даже в заметку, в раздел «по дому», пункт девять.
– Я, между прочим, для вас всех стараюсь, – сказала она. – Кто дни рождения помнит? Кто столик бронирует? Кто Инне, когда у неё с дочкой было, каждый день звонил? Я. А книжку про «не париться» дарят мне.
– Ларис, никто не говорит, что ты плохая.
– Я и не плохая.
– Ты прекрасная. Просто ты иногда так заботишься, что хочется спрятаться.
Лариса стояла посреди тёмной комнаты, с телефоном у уха, и чувствовала, что разговор пошёл куда-то не туда - она звонила обсуждать Инну, а обсуждают почему-то её.
«Может, они и про меня вот так, по четвергам, вдвоем», – подумала она, и мысль была короткая и ледяная, как глоток воды не вовремя. Она тут же закрыла её сверху делом: завтра же напишет Инне что-нибудь тёплое, без подтекста, просто так.
– Ладно, – сказала она вслух, бодро, возвращая голосу рабочую высоту. – Чего это мы. Инна молодец. Пусть отдыхает.
– Пусть, – согласилась Жанна.
– Я ей завтра напишу, поздравлю с поездкой.
– Напиши.
Они попрощались тепло, как всегда, и Лариса ещё постояла в темноте.
Утром в чате «Девочки 🌸» Лариса написала Инне длинное, доброе сообщение: красивая поездка, ты светишься, так за тебя радуемся, отдохни как следует.
Поставила в конце цветок - такой же, как в названии чата, чтобы по-семейному.
А потом, отдельно, открыла переписку с Жанной, посмотрела секунду на пустое поле и набрала: «Жан, а ты заметила, она в ответ всем по сердечку, а мне опять лайк?»
Палец завис над «отправить».
Лариса вздохнула, стёрла, и написала вместо этого: «Доброе утро. Кофе пьёшь?»
Сообщение про лайк она сохранила в черновиках. На всякий случай. Двадцать два года - это, в конце концов, тоже своего рода накопления, и тратить их Лариса умела очень бережно.
«У нас всё спокойно»
Про детей Лариса Петровна разговаривала особенным голосом - ровным, чуть приглушённым, голосом человека, у которого всё в порядке и который не хвастается, боже упаси.
Этим голосом она могла сообщить, что сын получил повышение, что невестка наконец «взялась за ум», что внуку купили развивающий набор «с нейропсихологическим уклоном», и всё это звучало так буднично, что собеседнице оставалось либо порадоваться, либо срочно вспомнить что-нибудь про своих.
У Ларисы была теория, которую она никому не озвучивала, но которой жила: дети - это отчётность. Не в смысле гордыни, нет. Просто если ты двадцать пять лет что-то делала правильно, должен же быть результат, и результат должен быть предъявляемым.
Жаннин сын Кирилл в эту отчётность вписывался плохо. Кирилл был «в поиске себя» - формулировка, которую Жанна произносила спокойно, а Лариса принимала с таким бережным сочувствием, что Жанне каждый раз хотелось этого сочувствия немного меньше.
Сидели у Ларисы, на кухне, суббота, тот редкий формат, когда не созвон, а живьём - чай, печенье «то, которое тебе нельзя, но мы же не каждый день».
– Кирюша как? – спросила Лариса, разливая чай. Спросила первой. Это было важно, спросить первой, тогда ты заботливая, а не та, которая ждёт своей очереди похвастаться.
– Нормально, – сказала Жанна. – Курсы вот закончил. По этому, по графическому дизайну.
– Молодец какой. – Лариса поставила чайник. – Это хорошо, что он пробует. Сейчас же можно пробовать. Не то что мы, мы-то сразу в одну колею и до пенсии.
«Пробует» легло на стол мягко, но Жанна услышала в нём всё: и «ещё не нашёл», и «в его-то годы», и «не то что».
– А Дима твой как? – спросила она ровно.
И тут Лариса сделала лицо. Лицо это означало «сейчас расскажу неохотно».
– Да у Димы… ну, ты знаешь, у них там реструктуризация была, и его, в общем…, она помолчала, наслаждаясь, – поставили руководить направлением. Целым. Я ему говорю, Дим, ты не надорвись, а он смеётся.
– Поздравляю, – сказала Жанна.
– Да я сама в шоке, – сказала Лариса, которая в шоке не была ни секунды. – Я ему: сынок, ты хоть отдыхаешь? А он: мам, мне в кайф. Вот это поколение, да? Им в кайф.
Жанна отпила чай. Печенье «которое нельзя» лежало между ними нетронутое, обе держали оборону.
– А Кирилл-то портфолио собрал? – спросила Лариса. – Для дизайна же портфолио надо.
– Собирает.
– Это правильно. Пусть собирает. – Пауза. – Главное, чтобы заказы пошли. А то сейчас этих дизайнеров… Дима рассказывал, к ним резюме приходят пачками, и все молодые, голодные. Конкуренция бешеная.
Это было сказано заботливо. Это всегда было сказано заботливо. Жанна поставила чашку чуть громче, чем нужно.
– Ларис.
– М?
– Ты сейчас зачем мне это говоришь? Про пачки.
Лариса распахнула глаза, большие, честные.
– Я переживаю!
– Ты не переживаешь. Ты радуешься, что у Димы хорошо, и тебе нужно, чтобы я это как следует прочувствовала.
– Жанна. – Лариса прижала ладонь к груди, к тому месту, где, по её представлениям, находилась оскорблённая невинность. – Как ты можешь. Я Кирюшу с горшка знаю. Я ему крёстная фактически.
– Ты ему не крёстная.
– Фактически.
Они посмотрели друг на друга через стол, через печенье, через двадцать два года. И Лариса вдруг услышала себя со стороны - пачки, конкуренция, голодные, - услышала ровно секунду, не дольше, потому что дольше было нельзя.
«Я же не со зла. Я просто… если у Кирюши всё хорошо, то получается, можно было и не так стараться, как я. А я так старалась», – подумала она, и эта мысль была настолько не для субботнего чая, что Лариса немедленно встала и пошла за тем самым печеньем, которое и так уже стояло на столе.
– Жан, – сказала она спиной, у шкафчика. – Ну прости. Я правда… я за Кирилла рада. Он хороший мальчик. Он добрый.
– Он не мальчик, ему двадцать восемь.
– Для меня они все мальчики. И Дима. – Лариса вернулась, села. – Я и за Диму-то боюсь, если честно. Направление, реструктуризация эта. А вдруг не потянет? Я ж его и хвалю, и трясусь.
Это вышло почти случайно - правда, мелкая, выпавшая из кармана вместе с ключами. Жанна посмотрела на неё уже по-другому.
– Вот это ты сейчас по-человечески сказала, – заметила она. – А то «руководить направлением». Тьфу.
– Ну а как мне говорить? – Лариса слабо улыбнулась. – Меня же спросят: а как сын? Что я скажу - трясусь? Так не отвечают.
– Мне так отвечают.
Лариса помолчала. Потом всё-таки взяла печенье, то самое, и разломила пополам, и протянула половину Жанне, и это был у них старый знак: разломить пополам значило «всё, проехали».
Жанна половину взяла.
Вечером, когда Жанна ушла, Лариса мыла чашки и обдумывала разговор. В целом она осталась им довольна, поговорили хорошо, тепло, по-настоящему.
Она вытерла руки и завела в телефоне заметку. Заметка называлась «Созвон с Маринкой из санатория - не забыть рассказать». Маринка была давняя, ещё доцеховая знакомая, виделись раз в год, и созвон этот предстоял в среду.
Первым пунктом Лариса написала: «Дима - направление, реструктуризация».
Подумала. Дописала вторым: «спросить про её Олега (он вроде так и не)».
Потом посмотрела на этот пункт, на это «он вроде так и не», вспомнила Жаннино лицо через стол, и пункт убрала.
Первый, про Диму, оставила. Двадцать два года уходит на то, чтобы научиться слышать себя со стороны. А заметку про Маринку можно поправить, до среды ещё далеко, время есть.
«Ну ты чего»
Ссориться по-крупному Лариса Петровна и Жанна умели редко, но качественно - раз в несколько лет, основательно, с переходом на «ты мне ещё тогда». В быту у них были текущие, рабочие обиды - на полдня, на вечер, легко смываемые чаем. А настоящая ссора была событием, как ремонт: затевалась тяжело, шла мучительно и заканчивалась тем, что обе уже не помнили, ради чего всё это.
Нынешняя длилась девятый день. Девять дней - это был почти рекорд, и обе, каждая в своей квартире, тихо этим рекордом тяготились. Лариса даже завела заметку - не «План движухи», нет, просто заметку, без названия, и в ней было написано одно слово: «Жанна». И больше ничего.
Лариса открывала её, смотрела на это слово и закрывала, потому что не знала, что туда дописать. Извинение? Так она не виновата. А если виновата, то непонятно в чём, и это было самое обидное.
Началось всё, кажется, с того, что Жанна сказала, что Лариса «всех строит». Или это Лариса сказала, что Жанна «вечно изображает жертву». Или они сказали это одновременно, в одном разговоре, который изначально был про шторы. Шторы Лариса помнила отчётливо. Всё остальное - нет.
На девятый день Лариса не выдержала первой. Она всегда не выдерживала первой и каждый раз считала это своим поражением, а не своей любовью.
Она набрала Жанну в семь вечера. Долго слушала гудки. Жанна взяла на пятом, ровно на столько позже, чтобы стало ясно: она тоже считала.
– Да, – сказала Жанна.
– Это я,– сказала Лариса, хотя на экране у Жанны было написано, что это она.
Пауза. Лариса засекла её привычно: две секунды. Серьёзно, но небезнадёжно.
– Ну ты чего, – сказала Лариса.
И это было всё извинение, какое у них существовало. «Ну ты чего» - универсальная формула, в которую каждая вкладывала своё: и «прости», и «я скучала», и «давай уже».
– Я ничего, – сказала Жанна. – Это ты чего.
– Я тоже ничего.
Они помолчали. В этом молчании не было войны, была усталость, девятидневная, как недосып.
– Жанн, – сказала Лариса. – Я вот честно. Я уже не помню, с чего это мы.
На том конце что-то дрогнуло, то ли вздох, то ли смешок.
– Я тоже, – призналась Жанна. – Что-то про шторы.
– Шторы были в начале. А потом ты сказала про «строит».
– Это ты сказала. Я сказала про «жертву».
– Значит, оба сказали.
– Значит, оба, – согласилась Жанна.
И вот тут Лариса почувствовала знакомое желание разложить. Сесть, спокойно, по пунктам: ты сказала то, я ответила это, давай разберём, кто первый и кто сколько. Чтобы по справедливости. Чтобы с выводами. Она даже села прямее, и рука сама потянулась к телефону - открыть заметку, ту, где одно слово.
– Ларис, – сказала Жанна. – Я тебя по дыханию слышу. Не надо.
– Чего не надо?
– Не надо разбирать. Я знаю это твоё дыхание. Ты сейчас начнёшь по пунктам.
Лариса застыла с телефоном в руке.
– Я просто хотела, чтобы мы поняли…
– Ларис. Девять дней. Я печенье то доедала одна. Невкусно одной.
И Лариса вдруг услышала не упрёк, а просто, что Жанна тоже мучилась девять дней. Что в той квартире кто-то тоже открывал и закрывал, и тоже не знал, что дописать.
«Если я сейчас начну разбирать - я выиграю и останусь одна. Я это уже умею. Я только это и умею», – подумала Лариса, и мысль была тихая, без паники, скорее усталая, как признание перед сном.
– Жан. Приезжай в субботу. Я печенье куплю.
– Которое нельзя.
– Которое нельзя. Целую пачку. И не будем ничего разбирать. Просто чай.
– И шторы покажешь, – сказала Жанна.
– И шторы покажу.
Они засмеялись, обе сразу, без разбега, и смех был немножко дрожащий, потому что девять дней - это всё-таки девять дней, и в пятьдесят с лишним каждая такая ссора уже втайне примеряется к мысли, что когда-нибудь будет последняя, и хорошо бы не эта.
В субботу Жанна пришла с тортом. Лариса купила печенье. На столе оказалось и то и другое - слишком много, конечно, но обе сделали вид, что так и надо.
Про штору, кстати, Жанна сказала, что нормальная штора. Лариса сказала, что да, она тоже так считает, и обе понимали, что про штору это уже не про штору, а просто способ сказать друг другу хорошее.