— Твоя шизанутая любовница разбила нос нашей дочери! И она за это ответит! — шиплю, сжав кулаки.
Максим отступает на шаг, его лицо бледнеет. Он открывает рот, чтобы что‑то сказать, но я не даю ему шанса:
— Как ты мог? Как ты вообще мог с ней связаться? Она же… она же ребёнок тронула!
— Послушай, — он поднимает ладони в примирительном жесте. — Я не знал, что она так поступит. Мы уже не вместе, это было ошибкой…
— Ошибкой? — я горько смеюсь. — Ошибкой было выйти за тебя замуж! А теперь твоя… твоя пассия поднимает руку на мою дочь! На нашу дочь, Максим!
В прихожей раздаётся всхлип. Мы одновременно оборачиваемся. В дверном проёме стоит Лиза, наша семилетняя дочь. Её нос заклеен пластырем, глаза красные от слёз, а в руках она сжимает плюшевого мишку — своего неизменного утешителя в трудные минуты.
— Мам, — шепчет она. — Я не хотела, честно. Я просто спросила, кто она…
У меня перехватывает дыхание. Я бросаюсь к дочери, опускаюсь перед ней на колени и осторожно обнимаю:
— Тише, солнышко, тише. Всё хорошо, мама здесь.
Лиза прижимается ко мне, и я чувствую, как её маленькое тельце содрогается от рыданий. Максим нерешительно делает шаг вперёд, но я предостерегающе поднимаю руку:
— Не подходи. Не сейчас.
Он замирает, потом проводит рукой по волосам:
— Алла, я правда не знал. Катя… она всегда была вспыльчивой, но я думал, что это просто слова. Я разорвал с ней всё ещё вчера. Клянусь.
Я поднимаюсь, всё ещё держа Лизу за руку:
— Ты должен был сделать это раньше. Гораздо раньше. Ты знал, что она неадекватна, но всё равно…
— Я виноват, — тихо говорит Максим. — Полностью. Но сейчас главное — Лиза. Давай отвезём её к врачу, проверим, нет ли сотрясения?
Я смотрю на дочь. Она поднимает глаза, и в них столько боли и недоумения, что моё сердце разрывается на части. Ребёнок не должен видеть такое. Ребёнок не должен бояться взрослых.
— Хорошо, — решаю я. — Поедем в больницу. Но после этого, Максим, нам нужно серьёзно поговорить. И не только о Кате.
В машине Лиза задремала, прислонившись к окну. Максим ведёт молча, изредка бросая взгляды в зеркало заднего вида.
— Она сказала, что я мешаю ей быть с тобой, — вдруг шепчет Лиза, не открывая глаз. — Сказала, что если бы не я, ты бы уже ушёл от мамы. И тогда… тогда она толкнула меня, и я упала носом на угол стола.
У меня темнеет в глазах. Я сжимаю руку дочери:
— Больше она к тебе не приблизится, обещаю. Никто больше не обидит тебя, моя хорошая.
Максим резко тормозит на обочине. Его руки дрожат на руле.
— Я найду её, — говорит он глухо. — И заставлю извиниться. Перед тобой, Лиза. Перед нами обоими. И если нужно, напишу заявление в полицию.
Впервые за долгое время я вижу в нём того человека, за которого выходила замуж. Не труса, который прячется за чужими спинами, а мужчину, готового защищать свою семью.
— Сначала больница, — твёрдо говорю я. — Потом разберёмся с Катей. Но запомни, Максим: если подобное повторится хоть с кем‑то — это конец. Я не позволю нашей дочери расти в атмосфере агрессии и лжи.
Он кивает, вытирает пот со лба и снова заводит двигатель.
— Спасибо, — шепчет едва слышно. — Я всё исправлю. Обещаю.
Лиза, всё ещё полусонная, берёт меня за руку. Я улыбаюсь ей, хотя внутри всё кипит от гнева и боли. Сейчас главное — здоровье дочери. А остальное… остальное мы решим. Вместе. Потому что семья — это не просто слова. Это ответственность. И защита. Прежде всего — защита детей. В больнице Лизу осмотрели, сделали рентген — к счастью, серьёзных повреждений не оказалось. Врач заверил, что через пару дней от синяка почти ничего не останется, а пока посоветовал покой и холодные компрессы.
— Всё будет хорошо, — шепчу я, застёгивая куртку дочери, пока Максим оформляет документы у регистратуры. — Поедем домой, сварим какао, посмотрим мультики. Хочешь?
Лиза кивает, слабо улыбается и крепче сжимает мою руку. В её глазах всё ещё читается страх, и это ранит меня сильнее, чем любые слова.
По дороге домой Максим молчит, но я чувствую, как он напряжён. Когда мы заходим в квартиру, он поворачивается ко мне:
— Я позвоню Кате. Прямо сейчас. Хочу услышать её версию.
— Не стоит, — я качаю головой. — Никаких разговоров. Никаких объяснений. Ей нечего сказать такого, что могло бы это оправдать. Пусть держится подальше от нас. От всех нас.
Максим закусывает губу, но кивает:
— Ты права. Извини.
Он помогает Лизе разуться, а потом, помедлив, садится рядом с ней на диван:
— Солнышко, — его голос дрожит. — Я очень виноват перед тобой. Я не защитил тебя, когда должен был. Но я обещаю: больше никто и никогда не обидит тебя в нашем доме. Клянусь.
Лиза смотрит на него долго, внимательно. Потом медленно протягивает руку и касается его щеки:
— Папа, ты не виноват. Это тётя Катя плохая.
У Максима на глазах выступают слёзы. Он осторожно обнимает дочь, прижимает к себе. Я стою в стороне и чувствую, как комок подступает к горлу. Может, ещё не всё потеряно? Может, мы действительно сможем это преодолеть?
На следующий день я забираю Лизу из школы. Она бежит ко мне с улыбкой, машет рукой, и я облегчённо выдыхаю — кажется, она понемногу приходит в себя.
— Мам, а мы сегодня лепили из пластилина! — щебечет она, пока мы идём к машине. — Я сделала домик для нас троих: тебя, меня и папы. И мишку посадила на крыльцо!
— Здорово, — я улыбаюсь, помогая ей пристегнуться. — Обязательно покажу папе.
Но когда мы подъезжаем к дому, я замираю. У подъезда стоит незнакомая машина, а возле калитки — женщина в ярко‑красном пальто. Катя.
Лиза сразу напрягается, вжимает голову в плечи.
— Мам… это она…
— Спокойно, — я беру её за руку. — Оставайся в машине, ладно? Я быстро.
Выхожу, закрываю дверь и иду к Кате. Внутри всё кипит, но я стараюсь говорить ровно:
— Что ты здесь делаешь? Я же сказала — держись подальше.
Катя оборачивается. В её глазах вызов, но я замечаю и что‑то ещё — неуверенность.
— Я хотела извиниться, — говорит она. — Перед девочкой. Я… я не должна была так реагировать. Я была не в себе.
— «Не в себе» — это не оправдание, — отрезаю я. — Ты подняла руку на ребёнка. На семилетнего ребёнка. Думаешь, пара слов всё исправят?
— Нет, конечно, — она опускает взгляд. — Но я правда сожалею. И я ухожу из города. Сегодня же. Не хочу, чтобы из‑за меня у вас были проблемы.
Я молчу, обдумывая её слова. В машине Лиза смотрит на нас через стекло, её лицо напряжено.
— Хорошо, — наконец говорю я. — Уезжай. И больше никогда не появляйся в нашей жизни.
Катя кивает, разворачивается и идёт к машине. Я провожаю её взглядом, а потом возвращаюсь к Лизе.
— Всё, — открываю дверь. — Она уезжает. Навсегда.
Дочь бросается ко мне в объятия:
— Правда?
— Правда, — глажу её по голове. — Больше она не придёт.
Вечером, когда Лиза уже спит, мы с Максимом сидим на кухне. Впервые за долгое время между нами нет стены.
— Спасибо, что не дала мне с ней говорить, — тихо говорит Максим. — Я бы наорал, наговорил лишнего… а так… она хотя бы поняла, что натворила.
— Главное, что Лиза это видела, — я вздыхаю. — Видела, что мы её защитили. Что мы — одна команда.
Он берёт мою руку:
— Мы будем работать над этим. Над нами. Я докажу, что могу быть тем мужем и отцом, которого вы заслуживаете.
Я смотрю на него и впервые за последние месяцы по‑настоящему верю в эти слова.
— Давай попробуем, — улыбаюсь я. — Вместе.
Лиза во сне что‑то бормочет в своей комнате, и мы оба невольно поворачиваемся на звук. В этом мгновении — вся наша семья. Неидеальная, но настоящая. И мы будем беречь её. Любой ценой.