Это из той же вселенной, что и Николка-лозоходец, и истории про восьмикласницу
Ну, должен же быть какой-то выход - сказал Джокер Вору.
Вокруг полный хаос, я не могу обрести покой.
Боб Дилан «На Сторожевой башне».
Вологда, 1978.
Повестка была не типографской – где текст заранее набран и следователю остаётся заполнить специально отведённые для этого места: фамилия, дата. Она была целиком и полностью напечатана на машинке. И от этого становилось ещё страшнее.
«Управление КГБ при СМ СССР предлагает гр. Клебан Геннадию Николаевичу явиться для допроса в качестве свидетеля в 11 часов 12 августа с.г. к сотруднику Гурба по адресу: Вологда, Козлёнская ул., д. № 9. Бюро пропусков - окно № 2. В соответствии со ст. 73 УПК РСФСР явка обязательна. Примечание: при себе необходимо иметь паспорт».
И больше ничего, только внизу чернильная подпись начальника отдела полковника Чурсинова - размашистая, колючая, недовольная. Перечитав повестку в сотый раз, Гена медленно сложил её квадратиком и снова застегнул на пуговицу в нагрудном кармане рубашки. Пальцы заметно тряслись, это заняло не меньше минуты.
Кто же сдал? Гельман? Шеин? Да какая теперь, в сущности, разница?
Гена судорожно вытряхнул из брючного кармана мелочь, на ощупь нашёл две копейки и принялся по памяти набирать номер Гельмана. С первого раза ошибся, потом долго ждал, слушая гудки. Наконец, сквозь треск помех прорвался знакомый гайморитный голос, и сердце облегчённо обвалилось куда-то в пятки.
-Алло?
-Ты дома? У тебя всё нормально?
-Дома. А кто это? Клебан, это ты, что ли? Случилось чего?
Не отвечая, Гена всем телом повис на рычаге. Нет, это ещё ничего не доказывает. Может, он у них на крючке – или как это там называется. Может, он вообще не при чём. Может, всех сдал Шеин. Хотя вряд ли: Шеин всегда был просто курьером. Просто доставлял доски покупателям, ничего больше не знал и знать не хотел.
-Молодой человек, с вами всё в порядке?
Гена вздрогнул от неожиданности – сквозь мутное стекло телефонной будки на него с интересом смотрела какая-то рыхлая бабёнка в синем ситце. К её ноге прилип худенький мальчишка в одних шортиках, чёрный, как уголёк. На секунду Клебан увидел себя со стороны, их глазами: бледного, покрытого крупными каплями пота.
-Всё хорошо, спасибо, - ответил он, вытирая лоб рукавом. – Просто жарко сегодня.
Длинная стрелка на часах застыла, как приклеенная: десять тридцать. Жаль, что не одиннадцать, сейчас бы махнул сто пятьдесят, не задумываясь. Но до ресторана идти долго, так что придётся ограничиться газировкой без сиропа - тем более что очереди нет.
У автоматов Гена долго мыл стакан и думал. Стакан звенел о пластмассу, как колокольчик под дугой: пальцы ходили ходуном. Перспективы рисовались не радужные: морозное утро, мрачная шеренга людей в одинаковых чёрных телогрейках, лай собак и глумливое: «Вас приветствует вологодский конвой». Всё, о чём знал только понаслышке, прямо на глазах превращалось в очень несветлое будущее. И лагерный мороз уже обжигал щёки, хотя сегодня двадцать восемь в тени обещали.
Раз уж на то пошло, этим должна заниматься милиция – пришла внезапная здравая мысль. Состав полностью их: статья 154 УК РСФСР, спекуляция. В виде промысла или в крупных размерах – от двух до семи с конфискацией. При чём тут тогда КГБ – не мелковато ли для такой серьёзной конторы? А может, это вообще – просто ошибка, недоразумение? Или обычная рутина, связанная с институтом, например?
Вцепившись в эту мысль, как в спасательный круг, Клебан вдруг повеселел. Проглотив в два глотка царапающую горло газировку, он заторопился вдоль тополиной аллеи туда, где уже виднелся, серел сквозь зелень массивный бетонный куб Управления.
-Эй, мужик! – крикнули в спину.
Клебан медленно развернулся на пятках. Приземистый коротыш в белой борцовке с подозрительными рыжими пятнами смотрел недобро, исподлобья.
-Стакан верни.
-Что?
-Стакан верни на место, говорю. Не один ты такой умный в Вологде. Время к одиннадцати, людям тоже поправиться надо.
Клебан непонимающе перевёл взгляд вниз. Пустой стакан из автомата по-прежнему был сжат у него в кулаке – даже костяшки побелели от напряжения.
-Извините. Я задумался.
-Меньше думать надо.
«Меньше думать надо» - стучало в висках метрономом, когда ноги поднимались по бетонным ступеням. «Меньше думать надо» - монотонно звучало в голове, как заклинание от страха, когда искал окно номер два для пропусков. И даже поднимаясь на второй этаж, Гена, стиснув зубы, твердил про себя, как крепко заученный заговор: не страшно, не страшно, надо меньше думать.
-Простите, мне на одиннадцать назначено. Я – Клебан.
Зачем сказал – простите? Неправильное слово, глупое – будто заранее в чём-то оправдываешься. Надо было просто сказать – здравствуйте. А теперь уже поздно.
-Проходите, присаживайтесь, - сказал следователь, не поднимая головы от бумаг.
На чугунных ногах Гена доковылял до стула и осторожно опустился на самый краешек. Успокаивая сбитое лестницей дыхание, смотрел только на узорчатый паркет и носки летних ботинок, готовый ко всему. Но ничего не происходило: следователь чирикал ручкой, пахло пылью, а за окном в щели между занавесками плыли облака.
Кабинет был узкий, вытянутый по направлению к окну. Спустя пару минут Гене стало мерещиться, что бледно-зелёные стены медленно ползут навстречу друг другу, грозя расплющить гражданина Клебана, вызванного в качестве свидетеля. Он помотал головой, поймал пронзительный взгляд портрета Дзержинского и, наконец, не выдержал:
-Скажите, товарищ, а что, собственно говоря…
-Обязательно скажем, Геннадий Николаевич, - улыбаясь, пообещал следователь. – Не можем же мы дёргать граждан просто так, когда захотим. Разговор у нас с вами будет короткий, но интересный. Потерпите немного.
Вроде бы и лицо у этого Гурбы было приятное, и весёлые серые глаза располагали к доверию. И носил он белую рубашку с воротником острыми треугольничками, а не форменный китель. Но с Гены вдруг, неожиданно обильно, потёк пот – словно сидел он на полатях в парилке. Ткань в подмышках и на спине моментально пропиталась влагой, потяжелела. Эх, не надо было пить эту чёртову газировку…
-Как успехи с диссертацией, Геннадий Николаевич?
-Вы… - Гена осторожно кашлянул, выгоняя из горла липкий комок, мешающий говорить. – Выхожу на защиту. Осенью будет защита. В Ярославле.
-Какая тема у вас?
-Лесозаготовки. Во время Великой Отечественной.
-Хорошая тема, нужная.
Задумчиво покивав, Гурба поднялся, обошёл стол и зазвенел ключами, отпирая огромный синий сейф с себя ростом. Положил бумаги, которые начирикал, на верхнюю полку, потом нагнулся и полез копаться на нижней, перекладывая пухлые папки.
-А что вы преподаёте в нашем пединституте?
-Историю СССР в основном. В феодальный период. И научный атеизм.
-Научный атеизм? – переспросил Гурба, выпрямляясь. В руках у него белела потёртая худенькая папка, зашнурованная растрёпанным по краю шнурком. «Дело№» - сразу бросились в глаза огромные чёрные буквы. – Значит, в иконах разбираетесь, да?
Началось - тоскливо подумал Гена.
-В общих… В общих чертах.
-Ну, не скромничайте! – попросил следователь, вернувшись за стол. – Есть основания полагать, что далеко не в общих чертах. Вот, например, взять нашу, вологодскую школу иконописи. В каком веке она формируется, помните?
-В пятнадцатом.
-А продаёте вы их в Москве почём? Эти, как вы их называете, «доски»?
-Я… Товарищ следователь… Не понимаю…
-Знаете, что в этой папке? – спросил Гурба, побарабанив короткими веснушчатыми пальцами по картону. – Я вам объясню. Тут статья 154 УК РСФСР в чистом виде, скупка и перепродажа икон. Показания Гельмана И. Ф., Шеина А. В. и других соучастников. Цены, фамилии покупателей в Москве. Интересные фамилии, кстати, непростые: Корин, Солоухин, Костаки. Минимум шесть эпизодов, примерно на шесть тысяч рублей нетрудовых доходов. Новый автомобиль ВАЗ – 21011 столько стоит. Интересно - откуда у людей такие деньги берутся? Вот у вас какая зарплата на кафедре?
Если бы Гена даже захотел ответить, то не смог бы: воротник врезался в распухший от страха кадык тугой удушливой петлёй. Ледяными пальцами он кое-как подлез под мокрую полоску ткани и рванул, освобождая место для вздоха. Пуговица полетела куда-то под стол, но теперь уж что: сгорел сарай, гори и хата.
-Вы, наверное, слышали, что лет шесть назад за икону «Чудо Георгия о змие» вашему коллеге, так сказать, заплатили целых двадцать пять тысяч рублей, - продолжил Гурба, проводив взглядом катящуюся пуговицу. – Представляете? Двадцать пять тысяч, три «Волги» почти! До таких высот вам пока далеко, конечно… Но для вологодского аспирантика - очень даже неплохо… С учётом положительных характеристик дадут вам лет пять, думаю. Ну, а мне – подполковника. Проще пареной репы, гражданин Клебан.
Тишина – понял, наконец, Гена. Вот что действительно пугает в этом кабинете – не движущиеся стены, не лукавая весёлость Гурбы и даже не циклопический сейф, доверху набитый чужими судьбами. Звенящая в ушах тишина, густая, как гуталин. Как будто закрывшаяся дверь отсекла все посторонние звуки с улицы, и остался лишь этот бесконечный монотонный монолог.
Скорее бы уже всё – подумал он, закрывая глаза.
-Но есть два момента, которые играют в вашу пользу, Геннадий Николаевич, - продолжил следователь, аккуратно откладывая нерасшнурованную папку на левый угол стола, словно на одну из чаш невидимых весов. – Во-первых, вы ценный специалист. Что такому как вы делать на лесоповале? Вам там сломают позвоночник в первый же месяц. И кто тогда защитит диссертацию о лесозаготовках во время войны?
Приоткрыв один глаз, Гена следил – что появится на правой чаше весов его судьбы, в правом углу стола. Чистый лист бумаги. Ну, разумеется. Так вот как это делается, оказывается. Действительно – проще пареной репы.
-Сейчас вы кое-что мне напишете, и Родина даст вам шанс искупить свою вину. Она у нас, Родина, справедливая и отходчивая. Кто из нас не ошибался, гражданин Клебан? Напишете и забудете это всё, как страшный сон. Что будете писать, понимаете?
-Догадываюсь.
-Тогда прошу. Вот образец. ФИО свои, дата сегодняшняя.
Сразу не пошло, разумеется. Ручка царапала рыхлую бумагу, выпадала из пальцев, оставляла на листе вместо осмысленного текста какие-то детские каракули. Внимательный Гурба забирал серые комки, доставал новые листы, подсказывал из-за плеча, успокаивал:
-Не волнуйтесь вы так, Геннадий Николаевич. В самом деле – не вы первый, не вы последний.... Втянетесь, и потом вам даже понравится. Курите, если хотите.
-Спасибо, не курю. Воды можно?
-Конечно, - легко соглашался следователь и наливал из гранёного в восемь углов графинчика тёплую безвкусную жидкость. – Не торопитесь.
Более-менее получилось только раза с пятого. Буквы плясали, разъезжались как пьяные, идущие домой с ночной смены по свежему льду. Гена ещё раз пробежал глазами написанное и со странным облегчением понял: обратного пути больше нет.
«Подписка. Я, Клебан Геннадий Николаевич, даю согласие добровольно оказывать помощь органам КГБ СССР в их работе по защите безопасности нашей Родины. Формы и методы работы органов КГБ СССР, а также сведения о лицах, интересующих органы КГБ СССР, ставшие мне известными в процессе сотрудничества, обязуюсь никогда никому не разглашать. Письменную информацию, которую буду предоставлять, буду подписывать:»
-Как буду подписывать информацию?
-Крокодил, - предложил Гурба, и Клебан замер с открытым ртом и зависшей над бумагой ручкой. – Ну, вы же всё-таки Гена, или нет?
-Ну, это как-то…
-Если не нравится, придумайте другой псевдоним. Возьмите любое имя, например. Хотите – будете Валентин.
-А почему – Валентин?
-А почему – не Валентин?
-Что теперь? – спросил Гена, отдав листок. Гурба, не читая, смёл его ладонью в выдвижной ящик стола и неторопливо вытащил из кармана связку ключей:
-Работать будете, Валентин. С вами свяжутся, объяснят. Ещё какие-нибудь вопросы?
-Да, если позволите. Вы сказали – два момента в мою пользу… Какой – второй?
-С вами очень хотят познакомиться люди из Москвы, - сказал следователь, с хрустом повернув ключ в замке. – Большие, серьёзные люди. Советую с ними подружиться и сделать так, как они попросят. Скажу вам откровенно: была бы моя воля - вы бы сейчас уехали в СИЗО, прямо с этого стула. Всего доброго.
С этими словами Гурба поднялся из-за стола, пригладил волосы, мимоходом заглянув в зеркало, а потом просто взял и вышел из кабинета – даже не обернувшись. Но хлопать глазами долго не пришлось. Дверь скрипнула, впуская горбоносого худого брюнета в кожаном пиджаке и чёрной водолазке, абсолютно неуместных в такую жару.
Окинув Гену рассеянным взглядом, он уверенно, по-хозяйски, опустился за стол Гурбы. Пододвинул к себе его пепельницу, бросил туда скомканную фольгу от только что открытой «Мальборо» и щёлкнул маленькой блестящей зажигалкой.
-Еврей? – поинтересовался он, выпуская дым в потолок.
-Я? – удивился Гена. - Почему – еврей?
-Фамилия у вас странная – Клебан. Не русская.
-Белорусская, вроде бы. Или, если глубже копать - литовская. Так ксендза называли в Литве: клебонас. Это католический священник…
-Католик? Это хорошо… - невпопад похвалил брюнет, скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и оглядел собеседника уже как следует: с ног до головы.
-Я атеист, вообще-то…
-Ну, так ещё лучше для работы, - согласился брюнет, доставая из кармана портмоне: длинное, кожаное, явно не советского производства. – В деньги вы хотя бы верите? Вот это - что, по-вашему? Быстро отвечать, не думать.
Сначала Гене показалось, что ему под нос сунули сложенную пополам и зажатую между пальцев пятидесятирублёвку – небрежно, как халдею в ресторане. Но он моментально понял свою ошибку: это была фотография. Небольшая, как на паспорт. И ухоженные ногти странного человека из Москвы сразу в глаза бросились: далеко не пять минут работы тупой пилкой.
-Богоматерь Умиление Подкубенская, - уверенно сказал Клебан, едва взглянув на слегка размытое фото. - Первая треть четырнадцатого века, если правильно помню. Скорее всего, самая старая икона Вологды.
-Вологодская школа иконописи, - кивнул худой, сминая в пепельнице окурок, едва ли сожжённый даже наполовину. – О которой ваш дружок всем прожужжал уши. Как по мне, искусственно созданный ажиотаж и ничего выдающегося: смесь новгородской и московской школ. Почём вы отдали этих святых семнадцатого века Воробьёвым? Ну же, не стесняйтесь: уже не время и не место стесняться.
-Он сказал - за восемьсот.
-Думаю, вам будет небезынтересно знать, что на самом деле он получил полторы тысячи. Но это так, для досужих размышлений…
Худой подошёл к окну, раздвинул занавески пошире, открыл форточку и, облокотившись на подоконник, снова сунул в рот сигарету.
-А сколько бы вы взяли с покупателя за Умиление?
-Ну, это невозможно, - осторожно ответил Гена. – Во-первых, икона сейчас находится в объединённом государственном музее. Во-вторых, она уникальна …
-Дались вам эти музеи, - брезгливо поморщился худой. – Ну, допустим, чисто гипотетически, что икона у вас в руках. Какова будет ваша цена?
-Простите, товарищ, я не знаю вашего имени-отчества… - Гена сделал паузу, выжидая, но его слова повисли в сигаретном дыму без каких-то комментариев. Их и не предполагалось – понял он. Вопрос уже был задан и требовал ответа.
-Даже гипотетически не могу представить такую ситуацию. К тому же я только что дал подписку. Это что – проверка какая-то?
-Так вологодские с вас уже и подписку взяли? - Брюнет поцокал языком и щелчком отправил окурок в форточку. – Хваткие ребята, отдаю должное. Но вы не переживайте, Геннадий Николаевич. Я представляю другую организацию. С более широкими взглядами и возможностями. Так что можете говорить открыто.
-Какой-то у нас разговор беспредметный, извините, товарищ…
-Может, вы и правы. Хорошо, перейдём к сути. Вы же в курсе, почему у Умиления отсутствуют оригинальные боковые доски?
-Утрачены в шестнадцатом веке. Пожар был на Спасо-Каменном острове. Вероятно, доски сильно обгорели и были заменены новоделом.
-А если я вам скажу, что эти доски до сих пор находятся где-то в окрестностях Кубенского? Что на это ответите?
-Отвечу, что… - Гена замялся, подбирая слова. – Что… Этого исключать нельзя.
Загадочный собеседник снова присел за стол Гурбы, косо покосился на портрет Феликса Эдмундовича, похрустел пальцами и вдруг предложил:
-А хотите в Москву, Геннадий Николаевич? В Центральном доме художника будете работать, его обещают сдать в следующем году. В партию вступите, мы посодействуем… Английский опять же у вас, за границу сможете выезжать…
-Простите… - Гена устало потёр лоб. – Я не понимаю… Вы с темы на тему прыгаете, как Александр Зайцев, двойным акселем. Мне намекнули, чтобы я оказал содействие, и я с удовольствием… Но что конкретно от меня требуется?
-У вас с памятью что-то? Я же чётко сказал: от вас требуются боковые доски, утраченные в шестнадцатом веке. Открытый лист мы вам предоставим.
-А Янтарный кабинет прусского короля Фридриха вам, случайно, не требуется? – от неожиданности Гена не удержался от сарказма. – Я готов, если прикажете.
-Не откажемся - но, думаю, вы не потянете. Пока, по крайней мере.
-Как я стану искать эти доски? Машины времени у меня нет.
-Ну так задействуйте своего лозоходца. Как там его – Николка, что ли?
-Ни…Коля… Да. Но откуда вы…?
-Геннадий, заканчивайте уже с глупыми вопросами. Не надоело ещё?
Как он мог узнать – беспомощно подумал окончательно раздавленный Клебан. Даже Гельман, скотина, ничего не знал про лозоходца… Никто не знал. Мы же всего два раза выходили на коп, в Заречье, по чешуе… Для себя берёг, на будущее… Как?
Сердце пропустило сначала один удар, потом – два, а потом бешено затрепыхалось, как пойманная синичка в крепких ладонях.
-Но-но!!! Давайте сегодня без обмороков! Что вы - как беременная гимназистка! Stare sul cazzo! Ну-ка, прийти в себя, быстро – я ещё не договорил!
Худой выскочил из-за стола вовремя: Гена уже закатил глаза, уронил голову на грудь и медленно поехал от стены вместе со стулом.
Он ловко поймал потерявшего сознание за воротник, потрепал по синей от переживаний щеке, и, дождавшись осмысленности во взгляде, брезгливо вытер пальцы о чужую рубашку.
-Запоминайте, повторять не буду. Сами доски особой ценности не представляют. И вы, кстати, тоже не представляете ценности. Если честно, меня интересуют только возможности лозоходца Николки. Но общаться с ним, полагаю - дело непростое, не каждому под силу. Правильно ведь полагаю?
Гена заторможенно кивнул – на всякий случай, дважды.
-Так что воспринимайте это как своего рода экзамен. Если сдадите, поверьте: перед вами откроются совсем другие горизонты. Это ваш пропуск в такие места, куда вход разрешён единицам. Он, кажется, местный дурачок? Юродивый, как у вас говорят?
-Не дурачок он… Просто - странный. Чудноватый, если хотите…
-С такими и надо работать, в них вся соль земли, - усмехнулся брюнет. – Vos estis sal terrae… Вас интересовало моё имя-отчество? Пока можете звать меня – Лука.
-Просто – Лука?
-Просто Лука, как апостола. Если всё пройдёт благополучно, сможете обращаться официально - Куратор.